Ловкачи

Апраксин Александр Дмитриевич

Через четверть часа его уже не было. На вокзале Леберлех еще раз, в его же интересах, уговаривал его брать билет только до Бреста, но Хмуров настоял на своем.

Все было устроено, и багаж сдан, а времени еще оставалось достаточно, так как Иван Александрович, торопившийся выехать, забрался сюда спозаранку. Тогда он отошел в первый уголок и сказал фактору:

— Вот тебе за труды еще десять рублей, а эти два рубля на телеграмму. Едва уедут обе барыни, слышишь ли — обе, ты пришлешь мне в Брест подробную депешу, куда именно, с

которым поездом, которая из них отбыла. Понял?

— Понял, ясний пане, благодарю вам…

И он припал к его плечику.

— Слушай дальше. Когда поезд отойдет, ты у нас в "Европейской гостинице" всем расскажешь, что сам меня проводил в Москву, а потом спросишь у горничной той госпожи, которая у нас внизу остановилась, у горничной госпожи Мирковой, адрес и фамилию той барыни, с которой они вместе прибыли из Москвы, да ей тоже пойдешь доложишь, что Иван Александрович Хмуров приказал очень кланяться и выбыл в Москву. Понял?

— Вше решительно понял, мой ясний пане.

— Ну и прекрасно. Что же касается пани Брониславы Сомжицкой, то ей ты можешь и даже должен сказать всю правду, то есть что я не в Москве, а в Бресте, ни сам ей оттуда писать не буду, ни от нее писем не жду из простой осторожности, как бы мои сумасшедшие барыни не проведали истинное место моего пребывания, но что я без нее жить не могу и вернусь скоро-скоро к ее очаровательным ножонкам.

Он хотел еще что-то прибавить, но вдруг остановился, невольно заинтригованный странными знаками, которые какой-то еврей издали посылал в их сторону и которые, несомненно, должны были относиться к Леберлеху. Убедившись в этом окончательно, Хмуров сказал:

— Послушай, этот человек хочет тебе что-то сказать.

— Нехай его хоче, — равнодушно отозвался Леберлех.

— Ты его знаешь?

— Знам, ясний пане.

— Кто же он?

— Не очень важную персону.

— Но кто же именно, говори, — настаивал Хмуров, которого это несколько тревожило.

— То Штерк, фактор из "Саксонского отеля", — объяснился наконец Леберлех.

— Так пойди же узнай, что ему нужно?

Леберлех не особенно охотно отошел, считая "Саксонскую гостиницу" рангом ниже "Европейской", а стало быть, и тамошнего фактора куда ниже самого себя. Но едва Штерк успел ему что-то сказать или о чем-то его спросить, как он кинул ему слово "чекай", то есть жди, и почти бегом устремился к Хмурову.

— Пан ясний не зна, чего он от меня хоче?

— Нет, не знаю.

— Он просит ему сказать, куда ясний пан еде?

— На кой черт это ему нужно? — спросил Иван Александрович, несколько встревоженный.

— Его послала пани из его "Саксонского отелю". Я мыслям же, то есть сама пани, ктора…

— Ты прав, Леберлех, зови его сюда, я сам с ним поговорю.

— Штерке, коме-хер! — прокартавил Леберлех в сторону своего коллеги.

Штерк боязливо придвинулся.

— Тебе надо знать, куда это я еду? — спросил его Хмуров. — Так ступай, скажи тем, кто

тебя послал на разведки, что я уехал в Москву, вот и билет мой. Видел?

Еврей рассыпался в извинениях, в благодарностях и удалился. Но уже раздавался второй звонок. Хмуров, все сопровождаемый своим фактором, вышел на платформу и пошел к вагону первого класса. Еще несколько минут, еще звонок — последний; он кивнул Леберлеху, который поймал его руку и поцеловал рукав его пальто, поезд должен был сейчас тронуться; вдруг бедный еврей как-то привскочил и спросил:

— А Сарре ничего не надо будет от ясного пана сказать?

— Скажи Сарре, что я очень люблю! — вздумалось вдруг Хмурову подшутить, и он скрылся в вагоне.

XXX

МИРКОВА

Хмуров благополучно катил в Москву с полною уверенностью получить там из конторы "Урбэн" значительную сумму застрахованного и мнимоумершего Пузырева, да только радостно посмеивался над теми наивными и доверчивыми людьми, которых он так ловко провел в Варшаве. Ни жалко кого-либо из них, ни стыдно перед кем-нибудь ему не было, и даже, напротив того, у него хватало духа потешаться над их глупым положением.

Что касается Мирковой, то он как-то мало о ней думал, примирившись с сознанием, что все его планы и надежды относительно ее богатств пора покинуть.

Легко приобретая, он легко и терял. Даже теперь, сидя в вагоне и едва отъехав от Варшавы, он думал прежде всего о своих личных удобствах и затем строил воздушные замки насчет будущего.

Едва показался обер-кондуктор, Хмуров обратился к нему тем тоном полуласковости, полуприказания, который он усвоил себе для беседы со всеми вообще прислуживающими и который им всем почему-то и нравился, и внушал к нему уважение.

— Послушайте, мой милый! Я не успел в Варшаву распорядиться насчет спального вагона. Пожалуйста, узнайте, есть ли место?

— Должно быть, есть-с, — почтительно ответил обер, приложив даже по-военному руку к фуражке, так как с пассажирами первого класса принято обращаться с высшею деликатностью, ибо, не ровен час, можно не то что на персону, а просто-таки на влиятельную особу наскочить. И, наклонившись еще немного, все с рукою у фуражки, кондуктор прибавил: — Впрочем-с, сию минуту доложу-с.

Он вскоре вернулся.

— Имеется даже особое малое отделеньице-с, ваше сиятельство, — отрапортовал он.

Приняв величанье как должную и вполне ему подобающую дань, Хмуров ласково сказал:

— Спасибо, голубчик. Пожалуйста, на первой же станции распорядитесь о переноске моих вещей. А то мне до Москвы далеконько ехать.

— Слушаю-с, — ответил кондуктор, отдал честь и пошел дальше.

Когда же Иван Александрович еще удобнее расположился в отдельном маленьком купе интернационального вагона, мысли его приняли иной оборот и стали сперва пытливо, а потом и смелее забегать в будущее.