Ловкачи
Шрифт:
— Письма?! — воскликнула она почти с негодованием. — Да разве вы не знаете, сколько времени нужно, чтобы ко мне дошло оттуда его первое письмо?
— А может быть, он и сам, приехав на место, убедится, что можно обойтись без него, и сейчас же вернется. Разве ему-то легко было отсюда уезжать? Прочтите, вот что он вам пишет.
— Давайте, давайте скорее!
Нервною рукою разорвала она конверт и развернула кругом исписанный лист почтовой бумаги. Оттуда выскользнули две сторублевые. Ничего не понимая,
— Это что такое?
Огрызков попробовал было ей пояснить, но она не слушала, а жадно читала, и глаза ее наполнились слезами.
Он смотрел, как одна из них, переполнив веки, сорвалась жемчужинкою и скатилась по щеке… Но она продолжала читать и прочла все до конца. Тогда только поднесла она платок к глазам и сказала:
— Зачем это все?
Огрызков не совсем ясно понял, в чем дело и о чем она говорила. Из вежливости он счел долгом сказать:
— Мне и его-то было ужасно жалко. Уехать в такую минуту, оторваться от всего сердцу дорогого…
— Да зачем, зачем все в жизни так устроено, — повторила она более ясно и определенно свою мысль, — что едва человек приближается к счастью, к радости, оно с насмешливою улыбкою отходит от него?
— Не жалуйтесь, Зинаида Николаевна, из-за нескольких дней грусти и ожидания на судьбу и на недостаток счастия! — сказал в ответ на это Огрызков. — Вы скорее избалованы жизнью, нежели обижены ею.
— Я-то избалована?
— Простите великодушно, — продолжал он, — но я и сам-то себя считаю в некотором роде избранником фортуны, а про вас и говорить нечего. Вы прямо любимица ее.
— Легко судить со стороны!
— Помилуйте! — настаивал он вполне убежденно. — Вы молоды, красивы, свободны, богаты… Стоит вам пожелать — и десять, двадцать достойнейших людей Москвы будут искать вашей руки…
— Достойнейших! — повторила она почти с горечью. — В чем же это достоинство? Не в том ли, что у них такое же, как и у меня самой, состояние или еще того больше? Не в том ли, что они обороты колоссальные ведут и погружены в дела, которых я не понимаю и которыми я никогда интересоваться не буду?
— Почему же брать непременно таких, Зинаида Николаевна? — спросил Огрызков добродушно. — Я, признаться, и на них смотрю с почтением, так как они двигатели торговли, промышленности, они великое значение имеют и в вопросе народного благосостояния, хотя, может быть, и не особенно интересны для дам. Но в Москве много людей, вполне соответствующих именно вашим требованиям, и вот из тех-то, я говорю, каждый счел бы себя самым счастливым в мире человеком, посвятив всю свою дальнейшую жизнь вам.
Она ничего не ответила, но после некоторого молчания решилась спросить:
— Скажите мне одно только: вы друг Ивана Александровича, если вам именно, а не кому-либо другому он поручил приехать ко мне?
—
— В таком случае вы, конечно, все о нем знаете, — продолжала она. — Вы знаете тоже, не кроется ли в его внезапном и столь быстром отъезде какая-либо совсем иная причина?
— Одна только причина мне лично известна, — отвечал Огрызков, — а именно та, которую я вам сообщил. Поспешность же его объясняется тем обстоятельством, что дядюшка Ивана Александровича очень богат, а он его единственный наследник.
— И больше ничего? — спросила она еще настойчивее. — Тут нет никаких особенных других дел, в которые, например, была бы замешана, — договорила она застенчивее, — какая-либо женщина?
— Нет, этого нет, я вам ручаюсь! — горячо запротестовал Огрызков. — Да, наконец, подумайте только сами, Зинаида Николаевна, мыслимо ли было бы ему, пользуясь вашим расположением, — такой женщины, как вы, не то что в Москве, а, я полагаю, и во всей России не сыскать, — мыслимо ли ему и думать-то о ком ином?!
Это было так искренно высказано, что Зинаида Николаевна, взглянув на Огрызкова, невольно улыбнулась. Вообще он располагал к откровенности. Ей же так нужно было говорить о любимом человеке, что она была рада высказаться.
— Я знаю, — заговорила она, — что Иван Александрович сам по себе честнейший и благороднейший человек. Я верю ему во всем, и лучшее доказательство тому — это согласие мое выйти за него замуж. Для вас, по-видимому, это не секрет, хотя мы официально еще не обручались, так как он ждет какие-то бумаги. Но Иван Александрович представляет для многих женщин соблазн, а женщины хитры и могут так запутать человека, что он и сам не будет знать, каким образом попал к ним в западню.
— За него я смело могу поручиться, — ответил Огрызков. — Насколько я знаю Хмурова, он далеко не из увлекающихся первой встречной женщиной. Напротив, он и осторожен, и осмотрителен.
Лучшего утешения, конечно, ему нельзя было подобрать. Разговор продолжал, разумеется, держаться все на темах исключительно близких уехавшему, когда вдруг, как-то нечаянно, Огрызков упомянул о том, что у Хмурова не мало завистников, в особенности же с той поры, как явилось предположение о скорой его женитьбе на Зинаиде Николаевне.
Услышав это, молодая женщина снова встревожилась и спросила:
— Завистников? Но почему же?
— Вы спрашиваете еще почему? — удивился Огрызков. — Разве дело и так не совершенно ясно?
— Для меня, по крайней мере, нет, — ответила она. — Вы сейчас сами мне говорили, что Иван Александрович прекрасный товарищ, что у него приятный, уступчивый и уживчивый в компании характер, что он весел, остроумен и всех ободряет в обществе. У такого человека, мне кажется, врагов даже не может быть?..