Ловкачи

Апраксин Александр Дмитриевич

XIV

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА

Огрызков сдержал слово.

Вообще почтеннейший Сергей Сергеевич принадлежал к разряду людей, решительно ничего не делающих. Ему, как известно, было даже лень жить своим собственным домом, хотя средства и позволяли это вполне. Он предпочитал «Княжий двор» и полнейшую беззаботность. Но поручение, и даже довольно щекотливое, полученное им от Хмурова, его занимало. Он считал себя действительно призванным к исполнению весьма важной миссии и ровно в два

часа, как было условлено, звонил у подъезда Мирковой.

Зинаида Николаевна давно уже поставила свой дом на вполне приличную и серьезную ногу.

У нее, точно в барских домах, заведен был во всем безукоризненный порядок и прислуга, как мужская, так и женская, была на подбор.

Едва успел он дотронуться до электрической кнопки у подъезда, как дверь распахнул человек в черном фраке и белом галстуке. Лицо лакея, бритое и только окаймленное черными ниспадавшими бакенбардами, сразу изменило радостное и приветливое выражение, вероятно вследствие обманутых ожиданий, на строго официальное; сам он вытянулся и сухо доложил:

— Зинаиды Николаевны дома нет-с, они не скоро будут.

Огрызков этому не поверил.

Он понял, что здесь сделано распоряжение, именно ввиду ожидания Ивана Александровича, никого не принимать, и настойчиво сказал лакею:

— Это все очень хорошо, но меня Зинаида Николаевна примет. Пойди доложи и подай им мою карточку.

Он достал из красивого бумажника, с массою налепленных на нем золотых, серебряных и эмалированных вензелей, лоскуток картона с изображением своих имени, отчества, фамилии и адреса и совал его в руку слуге.

Но тот упирался. Видно, ему было строго-настрого приказано никого не допускать.

— Доложить-то некому, — отнекивался он и в то же время поглядывал в раскрытую дверь на улицу, боясь, как бы не подъехал запоздавший и ожидаемый гость.

В самом деле, стоило бы им тут встретиться, чтобы его госпожа была скомпрометирована.

Но Огрызков понял, что таким простым путем тут ничего не поделать. Он сказал:

— Поди, говорю я тебе, доложи обо мне Зинаиде Николаевне, что я прошу меня принять по делу Ивана Александровича Хмурова. Я знаю, что они дома и что Иван Александрович должен был сегодня, около двух, быть здесь, но ему никак нельзя, и он поручил мне. Теперь понял?

Едва было произнесено имя Хмурова, как лицо лакея снова преобразилось и заулыбалось почти радостно, такое магическое действие производил этот человек вообще на слуг: лакейство трактиров и клубов и всяческих собраний, даже и частных домов, в нем души не чаяло.

Он пошел с докладом и вернулся почти бегом.

— Пожалуйте-с, — попросил он, помогая Огрызкову снять пальто.

В едва сдерживаемом волнении сидела молодая, красивая вдова в своей гостиной. С минуты на минуту ожидала она прибытия того человека, который как солнце освещал отныне путь ее жизни, и вдруг этот доклад… Чужой

вместо него!.. Что могло это означать?.. Огрызков? Да, она помнит, она знает его, он был ей однажды представлен и даже когда-то сделал ей визит…

Страшно перепуганная, предчувствуя беду, ощущая в буквальном смысле слова физическую боль в сердце, до такой степени она была встревожена, Зинаида Николаевна устремила взор своих прекрасных глаз прямо на дверь, и ей казалось, что гость страшно мешкал, мучительно долго томил ее в ожидании.

Но вот на пороге остановился с поклоном Огрызков.

«К чему эти формальности? — думала она. — Скорее бы, скорее к делу!»

Но в то же время она привстала с диванчика, на котором ждала, и, протягивая ему руку, сказала, стараясь сдержать себя:

— Здравствуйте, Сергей Сергеевич. Прошу вас садиться.

Он сел.

Чувствуя ли или по добродушию своему догадываясь только, смотря на это красивое и теперь взволнованное лицо, какую муку бедная женщина должна была испытать, Огрызков тотчас же, не медля и без лишних фраз, приступил к делу.

— Иван Александрович внезапно вызван из Москвы телеграммою, по случаю болезни его дядюшки…

Миркова побледнела.

Сергей Сергеевич, тотчас подметив это, счел долгом прибавить:

— Он так перепуган содержанием депеши, что я же должен был его успокоить. Но ему пришлось выехать немедленно, тем более что в час сорок минут отходил курьерский поезд…

— И он не мог сам ко мне заехать на минуту? — спросила она с укором.

— В такой поспешности, страшно взволнованный, — попробовал было оправдать его Огрызков.

— Так как же к вам, Сергей Сергеевич, он успел? Он догадался и солгал:

— Не он ко мне ездил, а я был у него в минуту получения депеши. Он даже хотел к вам, но тогда уж не попал бы на курьерский поезд…

В глубокой скорби поникла она головой, но почему-то все это казалось ей игрою, шуткою, если не обманом. Она спросила:

— Где же это больной дядя? Никогда ранее он мне ни о каком дяде не упоминал…

— Его дядя в Варшаве…

— В Варшаве? — переспросила она. — Так он уехал в Варшаву… Да только проехать туда и обратно нужно четверо суток.

— Самое большое через неделю он будет обратно, — попробовал Огрызков утешить ее добрым, мягким тоном.

— Через неделю! — повторила она с такою грустью, что ему стало ее неимоверно жаль.

Он позволил себе придвинуться к ней несколько ближе и, понизив голос, вкрадчиво, но ласково, как говорят с малыми детьми, которых хочется успокоить, сказал ей:

— Ради Бога, Зинаида Николаевна, не тревожьтесь и не огорчайтесь даже. Неделя быстро промчится…

— Где быстро? — перебила она его. — В ожидании…

— Вы каждый день, еще сегодня же ночью с пути, будете получать от него известия, сперва телеграммы, потом письма…