Лоуни
Шрифт:
— Отец Уилфрид, перед тем как уехать, обычно читал молитву.
— Да, конечно.
И отец Бернард вылез из фургона, собираясь осенить себя крестом.
— Мы обычно шли за угол, преподобный отец, — добавила Мать, — и молились перед образом Пресвятой Девы.
— А, хорошо, — согласился отец Бернард. — Конечно.
Мы собрались перед небольшим рокарием, в центре которого стояла скульптура Пресвятой Девы, и, склонив головы, слушали, как Отец Бернард на скорую руку произносит молитву о заступничестве, прося Богородицу о безопасной поездке и благополучном паломничестве. После того как прозвучало «Аминь», мы направились к ограде, ожидая
Отец Бернард уступил дорогу миссис Белдербосс, которая медленно опустилась на колени. Она наклонилась вперед, а мистер Белдербосс придерживал жену за плечи. Облобызав пальцы ног Божьей Матери, женщина закрыла глаза и принялась шепотом читать молитву, которая продолжалась так долго, что отец Бернард начал с нетерпением поглядывать на часы.
Я был последним в очереди, но отец Бернард сказал:
— Оставь, Тонто. Иначе мы весь день простоим в пробке на выезде из Лондона. — Он посмотрел на Деву Марию, на Ее лик, с которого не сходило вечное выражение безучастности и скорби. — Уверен, Она не будет против.
— Как скажете, преподобный отец.
— Именно, — усмехнулся отец Бернард и бросился бегом к фургону.
Садясь на место, он отпустил какую-то шутку, которую я не расслышал. Все засмеялись.
Я уже много месяцев не видел Мать и Родителя такими счастливыми. Я знал почему. Они надеялись, что в этот раз все будет по-другому. Что Хэнни выздоровеет. Что они уже на пороге чудесного свершения.
* * *
Мы поехали из Лондона на север через Ист Мидлендс и далее через Йоркшир к Ланкаширу. Я сидел сзади, под мое сиденье забился Монро. Я периодически засыпал, потом просыпался, потом снова засыпал, а за окном проплывали одно графство за другим. Когда я просыпался, мне приходило в голову, что мы проезжаем одни и те же места. Наверно, потому что Англия вообще вся одна и та же. Старые фермы, новые поместья, церкви, градирни, очистные сооружения, железные дороги, мосты, каналы, маленькие городки — все они были похожи друг на друга, за небольшой разницей в архитектуре и цвете каменных стен.
Солнечный свет начал потихоньку заливать лондонские пригороды, когда мы уезжали, но чем дальше мы продвигались на север, тем реже появлялось солнце, только на короткие моменты озаряя желтые склоны холмов на расстоянии нескольких миль или на одну-две секунды отражаясь ослепительным светом от поверхности водоемов.
Температура падала, и тучи все больше сгущались. Наконец начался проливной дождь, и дорога превратилась в сплошной поток. Обрывки тумана зависли над холодными озерами и негустыми рощами. Цвет болот изменился, по торфяным склонам устремились вниз ливневые потоки. Издалека они казались белыми и твердыми, как прослойки кварца.
Последние несколько миль фургон издавал жуткое громыхание, как будто в двигателе что-то отвалилось. Все помалкивали, надеясь, по-видимому, на лучший исход, но каждый раз, когда отец Бернард переключал передачу, фургон начинал вибрировать и раздавался громкий скрежет. Кончилось дело тем, что мотор заглох, и фургон съехал на обочину и остановился.
— Что это, преподобный отец? — спросила миссис Белдербосс.
— Сцепление, я думаю, — ответил отец Бернард.
— А, это все сырость, она здесь проникает повсюду, — сказал мистер Белдербосс и откинулся назад, довольный своей сообразительностью.
— Вы можете починить его? — спросила миссис
— Надеюсь, миссис Белдербосс, — усмехнулся отец Бернард. — У меня такое впечатление, что в этих местах приходится рассчитывать только на собственную изобретательность.
Он улыбнулся и вылез из фургона. Отец Бернард, конечно, был прав. Куда ни посмотри, здесь ничего не увидишь, кроме пустынных топких полей, на которых, как раскиданные ветром лохмотья, там и сям виднелись морские птицы.
Дождь бил в лобовое стекло, и струи воды волнами стекали вниз, когда отец Бернард открыл капот, подставив опору, чтобы он не закрывался.
— Пойди помоги ему, — сказала Мать Родителю.
— Что я понимаю в автомобилях? — возразил тот, отрываясь от изучения карты.
— Лишние руки не помешают.
— Он знает, что делает, Эстер. У семи нянек, сама знаешь.
— Что ж, надеюсь, он все же сможет довезти нас, — сказала Мать, глядя в окно. — Все только холодает и холодает.
— Не сомневаюсь, что мы выживем, — заметил Родитель.
— Я беспокоюсь о мистере и миссис Белдербосс, — ответила Мать.
— Не тревожьтесь за нас, — вмешался мистер Белдербосс. — нам не впервой замерзать, правда, Мэри?
— Еще бы!
И они принялись долдонить о войне, и поскольку я все это слышал много раз раньше, я повернулся к Хэнни, который уже пять минут дергал меня за рукав — ему срочно надо было показать свой View-Master.
Брат с радостной улыбкой вручил мне стереоскопические очки в красной оправе. Он сидел в них всю поездку, просматривая по очереди катушки, которые выуживал из школьного ранца. Сначала он разглядывал «Горные системы мира», до самого Кеттеринга, где мы остановились для отправления естественных нужд, затем «Удивительные обитатели океана», «Освоение космоса», после чего Мать уговорила его посмотреть «Сцены из Ветхого Завета», которыми он и приглашал меня полюбоваться: Еву с деликатно прикрытыми листьями интимными местами, нож Авраама, нацеленный в сердце Исаака, колесничих Фараона, скатывающихся в Красное море. Когда я досмотрел сцены до конца, я заметил, что Хэнни зажимает руки между ног.
— Хочешь выйти? — спросил я.
Хэнни качался взад-вперед, стуча боковиной сапога по двери.
— Тогда пойдем, — сказал я.
Отец Бернард продолжал копаться в моторе, и я отвел Хэнни подальше по тропинке, чтобы его никто не видел. Он подошел ближе к забору и расстегнул молнию на джинсах, а я в ожидании слушал, как дождь стучит по капюшону куртки, которую я надел по настоянию Матери.
Я оглянулся на фургон, и мне показалось, что они говорят на повышенных тонах. Мать, Родитель. Они изо всех сил старались сохранять бодрость духа, ведь все были радостно воодушевлены, когда уезжали из Сент-Джуд. Но, когда дождь заливает дорогу и все вокруг окутано плотным туманом, как тут не впасть в уныние?
По полям гулял пронизывающий ветер, приносящий смесь запахов соленой морской воды и гнили, едкой, как испорченный лук. И прошлые наши паломничества, кажется, сопровождал этот запах, и я почувствовал, как в желудке у меня нарастает неприятное ощущение. Сколько я себя помню, мы приезжали сюда, и никогда не бывало, чтобы я чувствовал себя здесь хорошо. Мне вспомнился дом дедушки — угрюмый, безжизненный, даже немного угрожающий. Совсем не то место, где хочется задержаться надолго. Я всегда радовался, что все позади, когда пасхальное паломничество подходило к концу, и втайне не раз вздыхал с облегчением, когда мы совсем перестали сюда ездить.