Лопатка
Шрифт:
Тогда лихорадкой колотило его желание: попав в Москву, найти Юру Алданова. Не убивать, нет - а лишь молча посмотреть в глаза. Так посмотреть, чтобы до конца дней своих тот по ночам просыпался в холодном поту, преследуемый кошмаром сегединского взгляда. Девять лет назад Степан Ильич в Москву не успел - опередили люди в штатском. А нынче стоял он на залитой солнцем Садово-Кудринской улице, сам сморщенный и бледный - а бывший начальник и бывший друг не торопясь выставлял на тротуар ногу в сверкающем ботинке, вылезая из так же зеркально сверкающего автомобиля.
Юрий Павлович был сед, но благородно, красиво сед. К своим почти шестидесяти годам он пришёл не худ и не толст и держался при небольшом росте
– Степан! Какими судьбами?
– и искренняя радость прозвучала в его голосе.
Он глянул на простые часы с сероватым браслетом - Степану Ильичу и невдомёк было, что это Ролекс, который стоит столько же, сколько автомобиль у человечка помельче - извинился за занятость и тут же назначил обоим братьям встречу в гостинице Олимпик-Пента. Чтобы не вводить братьев в большее смущение, Юрий Павлович не стал объяснять, что в Олимпик-Пенте он посещает плавательный бассейн и тренажёрный зал.
За ужином Степан Ильич стеснялся своей поношенной одежды и утраченных манер, Фёдор же был бодр, с удовольствием пил и Шабли, и Бордо и несколько раз отходил к шведскому столу за добавкой. Он с интересом расспрашивал Алданова о его бизнесе в области цветных металлов - бизнесе не на уровне приёмных пунктов, которые контролируют бритоголовые, а на уровне правительства, всероссийских акционерных обществ и многомиллиардного экспорта.
После ужина перешли в отдельную гостиную, куда им подали кофе, коньяк и сигары. Степан Ильич опять подивился на брата: где этот потомок степных кочевников научился обрезать кончик и прикуривать на весу, не беря сигару в губы?
Юрий Павлович пыхнул пахучим дымком, отхлебнул коньяку и отставил бокал в сторону. Всем сразу стало ясно, что именно теперь разговор пойдёт серьёзный.
– Послушай, Степан, моего совета. Даю его ради старой - и, надеюсь, возобновленной дружбы. Бросай волокиту с пересмотром дела. В лучшем случае добьёшься статьи в Московском комсомольце, да и то вряд ли. Жертвы застоя сейчас никого не интересуют. Геннадий Михайлович, которого ты упомянул, вовремя угадал струю - что ж, честь ему и хвала. Мы с ним видимся иногда... А тебе не советую. Это не пустые слова: я предлагаю тебе другой вариант, реальный. У тебя большой опыт, дело ты знаешь до тонкостей. Нам нужны такие люди. На твоей родной Лопатке сейчас снова ведутся разработки. Восемь лет всё стояло. Народ разбежался. Оборудование пришло в негодность. Сейчас мы этот проект возобновляем. Не в прежних, конечно, масштабах: никаких БелАЗов, никаких причалов, которые ежегодно требовалось восстанавливать. Это лишнее. Мы вернулись к старой доброй практике старательской артели, - Юрий Павлович снисходительно улыбнулся.
– Это не Норильск и не Учкудук, но свой дивиденд точка приносит и будет приносить. А наша политика такова: за большими делами не забывай малых. Это и называется контролировать ситуацию.
Юрий Павлович отпил кофе и зорко посмотрел на Степана Ильича. Тот слушал молча, вертя в руках бокал и разглядывая золотистые потёки на его стенках.
– Заведует хозяйством на Лопатке Малкин, Александр Петрович. Помнишь такого?
– Ещё бы не помнить, - мрачно кивнул Сегедин.
– Примечательная судьба! Он же на Лопатке был первый, электроразведку проводил. Потом быстро пошёл в гору, защитился оба раза блестяще, его уже из Ленинграда прочили в министерство - но тут министерство их упразднили. В последние годы мучился со своим институтом без финансирования, пытался зарабатывать коммерческими проектами, но ты представляешь, как это
Юрий Павлович помолчал и добавил:
– Впрочем, и увольняем редко.
Сегедин изредка взглядывал на лицо однокашника, изборождённое благородными морщинами, но свежее. Не то, что его собственная туберкулёзная, лагерная рожа. Подумал Степан Ильич, что Алданов, как и брат Фёдор, исключительно цепок на людей. Ни один поворот в биографиях его многочисленных знакомых не выветривается из его памяти. Но только Фёдору люди нужны, чтобы в душевном разговоре помянуть добрым словом, а Юрию Павловичу - чтобы использовать их в бизнесе. Вот Малкин - это, возможно, колесо алдановского Мерседеса. Кем ему, Сегедину, предлагают стать? Запонкой на алдановской рубашке? Вряд ли. Запонка ему нужна подороже. Разве что пуговицей.
Юрий Павлович продолжал:
– Моё предложение таково. Я делаю звонок Малкину - если хочешь, прямо сейчас. Он находит тебе соответствующую твоему опыту и знаниям должность. Будь уверен, не обидит. Звонить?
– Алданов уже достал из кармана рубашки удивительно маленький и плоский мобильный телефон.
– Там сейчас ночь, ты забываешь, Юра.
Юра снисходительно улыбнулся.
– Это ты забываешь, Степан. Забываешь, как мы с тобой работали. Если делаешь бизнес на Дальнем Востоке - о времени суток забудь. Когда надо, они нам звонят ночью. Когда надо, мы им.
Не очень поверилось Степану Ильичу, чтобы Малкин вдруг стал со своей Лопатки будить Юрия Павловича ночными звонками...
– Не звони, Юрий Палыч. Надо обдумать.
– Понимаю тебя. Подумай, пожалуйста, и - завтра сможешь мне что-то сказать? Отлично. Вот моя карточка, а вот - Алданов золотым пером красиво и быстро набросал на обратной стороне визитной карточки несколько цифр - номер моего мобильного телефона. Звони в любое время, даже если ответ будет отрицательный. Договорились?
Алданов подвёз братьев до дома приятеля Фёдора в Прибрежном проезде.
– Мне по пути, я сейчас на даче живу. Водителя отпускаю на выходные, люблю сам за рулём посидеть.
Когда красные огоньки алдановской машины скрылись за поворотом, Фёдор Ильич заметил:
– Мерс серии Е, наверняка ручной сборки и по индивидуальному заказу. Ты обратил внимание на толщину дверец? Броня. Не бедно живёт человек.
Перед сном решили попить чаю. Степан всё молчал. Потом, наконец, заговорил, глядя в стол:
– Помнишь, вы с ним о всякой чепухе болтали, и он стал объяснять, что времена нынче пошли другие и утюг на пузо ставит только шпана и шпане? А у серьёзных людей всё интеллигентно. Вы меня не поняли? На другой день двое в подъезде, очередь в корпус, контрольный в затылок. Я ещё подумал: к чему это он? Палыч зря никогда не базарил... Потом-то, когда он о моём деле заговорил, я понял: это он меня предупреждал. Если не отступлюсь, то и меня встретят в подъезде. И автомат у тела оставят. Автомат нынче не дороже штуки баксов, я узнавал.
– Думаешь, он пойдёт на это?
– Пойдёт. Если я заговорю, серьёзные неприятности ему, конечно, грозить не будут. Дело давнее. Но он, гад, - рука Степана Ильича судорожно стиснула чайную ложку, - он, гад, в швейцарском посольстве свой человек. Дипломатических приёмов завсегдатай. Ему статьи в Московском комсомольце не нужны. Эта сука слов на ветер не бросит.
Фёдор посоветовал лёгким тоном:
– Брось, Степаха. Не бери в голову.
– Брось? Это ты мне говоришь? А тебя в жопу всей камерой трахали? С-сынок...