Ломка

Леснянский Алексей Васильевич

***

Три дня оставалось до праздника, когда вернулась из армии старая гвардия в лице долговязого сутулого Брынзы и приземистого плечистого Кореша. Они щеголяли по деревне в пятнистой форме, и их оранжевые береты, лихо сдвинутые на затылок, кричали о принадлежности солдат к самому молодому и миролюбивому роду войск — войск МЧС. Спасённые армией от тюрьмы, они сами научились спасать других и привыкли к работе, где чужая жизнь целиком и полностью зависела от их способности быстро оценивать ситуацию и предоставлять пострадавшим необходимую помощь. Говорят, что у нормальных людей, которые по долгу службы постоянно сталкиваются с человеческим страданием, притупляется

чувство сострадания. Тогда отметим следующее: у головорезов в том же самом случае это чувство начинает появляться и принимает потом такие яркие формы, что этим вышеупомянутым нормальным людям остаётся только позавидовать той пробудившейся душевности, которую берут на вооружение бывшие архаровцы.

Так и случилось с Брынзой и Корешом. Армия выковала из них солдат милосердия, выбила из голов бесшабашную дурь и в красочной оранжевой упаковке вернула на Родину.

— Кого я вижу?! Брынза!.. Кореш! Не может быть! Два года как один день! — оторопел Белов, увидев зашедших в магазин солдат.

— Привет, Митька! — в голос поздоровались парни.

— А у нас тут так…

— Такие события происходят — страсть! — смешно спародировал Белова неунывающий Брынза.

— Ну и денёк сегодня. Встреча за встречей. Скажите же, тётя Света.

— Да, к Мите брат приехал из Кемерово… Да вот вы ещё.

— Это кто? Вжик что ли? — спросил Кореш.

— Он самый, — ответил Митька. — Прямо к моему дню рождения подгадал. Так что к восьми часам жду вас у себя. Отметим днюху и встречины заодно.

— Будем, — сказал немногословный Кореш.

— Кажется, бандитское трио в сборе, — пошутила тётя Света, увидев зарулившего в магазин Саньку, которого она попросила принести два латка с хлебом из пекарни.

Санька с недоумением уставился на продавщицу, так как узнать своих друзей с ходу не смог. Они стояли к нему спиной, да ещё в военной форме.

— Кру…гом, — скомандовал Брынза, и рядовой Кореш выполнил приказ сержанта, браво повернувшись через левое плечо.

Александр Мирошниченко, морской пехотинец в запасе, опешив от зычного голоса незнакомого солдата, тоже совершил оборот.

Продавщица на пару с Митькой взорвались хохотом, но не таков был Брынза, чтобы угомониться, когда второй акт комедии напрашивался сам собой:

— Ровняйсь! Смирно! Фамилия, звание, воинская часть? Быстро!

— Гвардии рядовой Мирошниченко! Воинская часть — двенадцать четыреста шестьдесят восемь! Батальон береговой охраны!

— Вольно, никудышный партизан! — воскликнул Брынза и дал волю смеху.

Крепкие объятья старых друзей продолжались долго. Удалилась в подсобное помещение тётя Света, вышел Митька, а трое неразлучных, как их за глаза величала вся деревня, продолжали стоять в магазине и беседовать.

— Да-а-а, неплохо мы провели время вдалеке от дома. А теперь, может, вчикерим по маленькой? — предложил Санька.

— Со старым покончено, — серьёзно ответил Брынза. — Со старым покончено. Её всю не перепьёшь.

— Вы меня неправильно поняли. Я угощаю, паршивцы.

— Это ты нас неправильно понял, Саня. Пьянству — бой. Мы решили начать новую жизнь. Валяться под забором? Спиться? Нет, хватит. Всё — завязали к чертям собачьим! Навсегда, — сказал Кореш.

— Я не узнаю вас, пацаны. Я не узнаю эту свихнувшуюся деревню. Я никого и ничего теперь не понимаю. Что происходит? Что, чёрт возьми, происходит? Я так же, как и вы, недавно возвратился в деревню. Стоит оставить Кайбалы на два года — приезжаешь, а тут какая-то хренотень. Нет, внешне всё тоже. Разве что два ларька прибавилось. А мой братец? Он пичкает меня и других какой-то непонятной философией. Они тут, видишь ли, бунты устраивают. Вы слыхали?.. Против спирта!

— Правильно делают, — сказал Брынза.

— Да постойте вы, дайте сказать. Я никогда ни о чём не задумывался. Всё же просто было. Выпил, закусил, набил морду. Так ведь?

— Но, — согласился Брынза.

— А сейчас не так, всё не так.

Пьют, но уже не так. Говорят, но уже о другом. Все видят, что что-то происходит, но никто не понимает, что конкретно. Деревня гудит, как растревоженный улей. А чё гудит — сама не знает. И все чего-то ждут. А он, ну в смысле мой брат, решил, что он как будто каждому что-то должен. Теперь здесь везде обсуждаются его слова, всерьёз обсуждаются… Он же сгорит… Тут бабку Зинаиду на днях встретил, а она мне вместо "здрасьте": "Милок, когда ужо пенсию нам поднимут? Пусть Андрейка походатайствует пред начальством высоким, чтоб нам перед смертью пожить успелось". Я говорю: "Бабуля, окстись. Он же не министр финансов, чтобы пенсии вам повышать". А она мне: "Эх, ты-ы-ы. Лучше бы за братом тянулся". Да ладно — хрен с ней, с бабкой. Я же на него подействовать пытался, в споры вступал. Сначала яро бьюсь, а потом вдруг бац — и крыть нечем!.. Дальше — хуже. Притихну и сказкам его верю. Мне его как ребёнка жалко, а поделать ничего не могу.

— Слышь, Саня. Мы в Москве были. Там люди в своё удовольствие живут, а не существуют, как мы здесь, — заметил Брынза.

— Вот и проваливай туда, — со злостью сказал Санька. — Перевидал я москвичей. В основном, зажравшиеся, ни к чему не приспособленные люди. Они там в столице совсем оскотинились, со всей страны бабки качают. Вся страна на кухнях Москву костерит, а ей, толстокожей, всё до фени. Они нас за людей не считают. Быдло мы для них, отработка, хоть и говорим с ними на одном языке… Только что не акаем, а охаем. Скажи мне, где справедливость?

— Я бы тебе сказал где, да обидеть боюсь. И ты не обобщай, Саня, не наклеивай ярлыков. Мы с Брынзой других видели. Парень тамошний с нами службу тащил.

— Коля Строганов, — подключился Брынза. — Батя у него, знаешь, кто?.. Владелец сети ресторанов по Москве. Так я тебе вот чё скажу. Если в этом чёртовом городе пара-тройка таких пацанов имеется, я таким, как ты, рот затыкать буду. Мы ему говорим: "Ты чё ж не откупился, дурень? У тебя ж бабла не меряно. С твоими деньгами отмазаться — да только в путь"! А он нам долго-долго в глаза пялился, а потом базарит: "Я подвёл кого-нибудь из вас? А, может, зачмырился или хлеб под кроватью жрал"? "Да вроде нет", — говорим. А он нам: "Так вот, сибирячки самоуверенные. Я — москвич, который полтора года с вами кирзуху с одного котла хлебает, по мне и судите о москалях, — ясно"? Не буду говорить за Кореша, а мне всё стало ясно. А перед самым дембелем он отвёл меня в сторону, похлопал по плечу и сказал: "Я своего богатства, Миха, стыжусь, а так не должно быть. Возьми телефон. Звякнешь, если понадоблюсь"… Так вот твой брательник на Коляна чем-то смахивает.

Полночь. В комнате двенадцать парней. Две недопитые бутылки вина. Накурено.

Все, раскрыв рты, слушали одного. Он — живая легенда Кайбал, деревенский миф, герой не нашего времени. Его прошлое было известно каждому до мельчайших подробностей, кроме Спасского.

— Так не бывает, — изредка позволяли себе заметить парни и сразу же замолкали, чтобы не сбить с мысли говорящего.

Андрей сидел на стуле в самом углу и с каждой секундой всё больше убеждался, что книги пишутся из жизни. Десять человек вонзали острые копья глаз в лицо Владимира Гадаткина, словно хотели, чтобы образовались раны, и из них стала сочиться кровь того Вжика, которого они знали. Но Вжика не было. Был чужой оратор с хорошо поставленным мелодичным голосом и манерами интеллигента. Он был чрезвычайно похож на Вжика, но не Вжик. Парни радовались преображению человека, который когда-то был их односельчанином, и особо не пытались разобраться в том, о чём он говорил. Этот Володя ростом с пигмея. Спасский несколько раз порывался встать и вмешаться в монолог, но боялся, что во всех смыслах окажется ниже, поэтому прирос к стулу, жадно впитывал каждое слово, анализировал и бледнел. Одна мысль заслоняла собой все остальные: "Боже, если у дна падения есть дно, то он оттуда. Господи, так не бывает".