Лога
Шрифт:
Весь день он пролежал в душистом лапнике, не спуская полуприкрытых, полудремлющих глаз с липы, но белка так и не показалась, не выскочила из гнезда. То ли до сих пор опасность чувствовала, то ли мороза боялась, то ли в дупле были запасы корма.
Весь день Одноухий пугливо вздрагивал, поднимал голову, когда по дороге, сотрясая землю, проносились груженые машины. Он еще ни разу не ложился на дневку так близко у дороги. Хотя к машинам пора бы уж давно привыкнуть, их сейчас много ходит по всему лесу.
Меж тем все в природе двигалось своим чередом. Снова упало, так и не успев как
В час этой пересменки небесных светил Одноухий покинул лежку и, даже не взглянув больше на липу с беличьим гайном, пустился привычной трусцой по лесу. Он чувствовал скорую перемену погоды, недаром луна взошла такая омытая, чистая, она словно спешила отвести душу, отполыхать, отсияться, пока не наплыла облачность.
Одноухий еще до темноты обшнырял в верховьях склон лога, выскочил на вырубку, голую, неприютную, широко распахнутую для стужи, с затвердевшими сизыми волнами сугробов, с мотающимися скрипучими качалками. И хотя было тихо, безветренно, а качалки стояли далеко, в воздухе улавливался все тот же тяжелый запах, который отпугнул вчера куня от речки. Одноухий знал эту вырубку, частенько выбегал на нее, только с других сторон, и всегда старался повернуть обратно. Качалки пугали его своей громадностью, своим несмолкаемым железным лязгом.
Повернул он и сейчас, но делать на правом склоне было нечего, и кунь, несмотря на дурной, закладывающий ноздри запах, большими, спешными скачками, будто за ним гнался кто-то, пересек занесенную речку, взбежал пологим взгорком наверх, где все еще густели, собирались в ночь сумерки. Луна отсюда открылась во всей своей красе и силе, близкая, крупная, неукротимая, ее слепящий свет ударял прямо в угор, пробивал лес до самого низу, лежал на снегу узорчатыми синими пятнами. Каждая впадинка, каждая царапинка, оставленная таежной живностью, были далеко видны на этих пятнах.
Охота по левому склону пошла гораздо веселей. Лесу здесь наросло, нападало и нагнило больше (а где гниль, там и мышь), тянулся он широкой полосой, лишь изредка проваливаясь, прогибаясь в поперечные ложки. Здесь больше встречалось заячьих, беличьих следов, особенно на вершине склона, на границе старого леса с осинником, здесь чаще попадались лунки от ночевавших когда-то рябков. Одноухий тыкался носом в лунки, жадно втягивал слабый птичий запах, и голод вроде не так терзал и томил его.
Да и в лесу сегодня пахло сильнее, чем вчера, все как бы отмякло, оттаяло немного, пустило сок: хвоя, древесная кора, снег — все как бы свободней вздохнуло, расправилось перед потеплением.
Мыши тоже чувствовали перемену погоды, попискивали, возились, скреблись в норах, делали кое-где короткие, быстрые перебежки по снегу. Значит, скоро какая-нибудь окажется в лапах.
Одно настораживало, беспокоило этой ночью Одноухого, охлаждало его охотничий пыл: лыжня, след человека, проложенный посередке склона.
Одноухий боялся человека, избегал
Однажды такая встреча едва не стоила ему жизни.
Было это глубокой осенью, по чернотропу, по мерзлому, жесткому, шумному листу, лишь слегка припорошенному крупяным, колким снегом. Куня, тогда еще не Одноухого, разбудил, поднял с дневной лежки беспорядочный, захлебывающийся лай собак, несущийся, казалось, прямо на него. Кунь бросился наутек, но собаки не погнались за ним, пронеслись, хрипящие и визжащие, дальше — они гоняли зайца. Все равно нужно было уходить, там, где собаки, житья не жди.
Прислушиваясь к удаляющемуся гону, кунь не спеша прыгал вдоль просеки, краем семенной куртины, — и тут почти вплотную он наткнулся на неподвижно стоявшего человека. Кунь с ходу взмыл на первую попавшуюся елку, выглянул испуганно из-за ствола. В тот же миг от человека дохнуло громом, огнем и тухлой пороховой гарью, что-то просвистело, обожгло голову куня, сорвало его с дерева, он, кувыркнувшись, кинулся в глубь куртины, сзади опять страшно громыхнуло, опять просвистело над головой, осыпав его корой и хвоей. Охотник стрелял с близкого расстояния, кучная дробь первого выстрела начисто срезала правое ухо куню, содрав слегка и кожу на лбу. К счастью, вторым выстрелом охотник вообще промахнулся.
Ухо долго болело, кровоточило, подсыхало, а когда зажило, кунь как-то боком стал держать голову, справа он теперь хуже слышал.
Боялся Одноухий и всего, что было связано с человеком: следов и дорог, по которым тот ходит, машин и грохочущих тракторов, на которых тот ездит, трескучих бензопил, которыми тот валит лес, буровых вышек, далеко слышных и видных в ночи, сияющих острыми огнями.
Но особенно боялся Одноухий собак, этих настырных, неутомимых помощников человека. Сколько раз он удирал от них и «полом», и «грядой», сколько раз его спасала либо ночь, либо рыхлый глубокий снег, когда собака быстро выдыхалась и в конце концов отставала.
Сейчас собачьих следов рядом с лыжней нет, что немного успокаивало Одноухого, но лыжню он все-таки редко перебегал, охотился поодаль.
Вдруг его против воли, будто на поводке, потянуло неудержимо в сторону лыжни. Резким, дурманящим запахом потянуло, заставлявшим Одноухого сглатывать слюну и облизываться. Запах привел куня к толстому, кряжистому пню, с оплывающей снежной шапкой, с темной квадратной дырой в широком боку. Снег кругом исслежен человеком, возле пня, на ветках соседних елок, укреплена перекладина, от нее тянется в дыру проволока.
Одноухий опасливо вскарабкался до дыры, опасливо обнюхивал, заглядывал внутрь. Пень внутри выгнил, был гулкий, пустой, просторный. Из корья и пихтовых веток там сделаны дно и потолок. На дне лежит что-то круглое, пахнущее, как и проволока, как и высоковольтные опоры в лесу, как пахнет многое-многое, брошенное людьми, — лучше не трогать. А вот с потолка свисает и манит что-то съестное, вымерзшее, заиндевевшее, но съестное. Вкусным мясным духом пропитано все дупло.
Одноухий скользнул в дуплянку, потянулся за приманкой, не задевая проволоки и капкана. Это было самое что ни на есть лакомство — свежие жирные кишки! Они нестерпимо растравливали куня. Одноухий попробовал сорвать их когтями, но кишки, собранные в ком и обмотанные медной проволокой, крепко держались у потолка. Пришлось грызть приманку, стоя на задних лапах и неловко выгибаясь.