Лога

Голубков Михаил Дмитриевич

— Очень даже серьезное, Игнатий Терентьевич... Раздеться можно?

— Валяйте... раз уж пришли. Не гнать же вас.

Игнатий еще долго ворочался, возился на печи, столкнул на пол горячие, толсто подшитые валенки, сам наконец неуклюже и неохотно сполз по шаткой приступке. Надел валенки, поправил задравшуюся на спине рубаху.

Гости тем временем разделись, остались в одних свитерах, сидели за столом, молча и терпеливо посматривали на хозяина, примерялись к нему.

— Стакашки найдутся? И чем-нибудь зажевать, занюхать? — спросил

краснолицый. Он был коротко стриженный, с колючим седым ершиком, с могучей шеей, с острыми, въедливыми глазками. У шофера без фуражки оказалось совсем молоденькое, незащищенное лицо, напряженное, исполнительное.

Игнатий сходил на кухню за стаканами, хлебом и соленой капусткой. Чего-чего, а капустки и картошки у Игнатия много. С огородом Лидия и Ванятка управляются. Приезжают зимой, берут сколько надо — у них в городе картошку и капустку хранить негде: ни голбца, ни ямы под рукой.

— Не обессудьте... какое есть угощенье.

Краснолицый налил всем водки, поднял стакан:

— Ваше здоровье, Игнатий Терентьевич. Меня Романом Алексеевичем звать, можно просто Ромой или Алексеичем, его — Саней, Сашей... как угодно.

Рома и Игнатий выпили, Саня сослался, что он за рулем.

— Говорят, Игнатий Терентьевич, вы отличный охотник? — начал мягко стелить Рома.

— Какой уж я охотник. Едва ноги передвигаю.

— Не скажите. Вид у вас еще бравый.

— Разве я таким был, — с нескрываемой горечью сказал Игнатий. — Вы меня молодого не видели... И-иэ-эх! — вдруг мучительно застонал он. — Сбросить бы сейчас годочков двадцать. Порыскать бы еще с ружьишком.

— Но мы слышали, что вы нынче опять собираетесь?

— Так, пустое, — махнул рукой Игнатий. — Причуда уже стариковская, а не охота. В последний раз. На пять всего куничек договор заключил. Смех.

— Почему смех?

— Я раньше за одну осень больше настреливал.

Рома еще налил в стаканы и решил, должно быть, что пора приступить к делу, ради которого они приехали.

— Игнатий Терентьевич, знаете... Короче, мы предлагаем продать нам куниц, которых вы поймаете.

— Да вы что, мужики? — опешил от неожиданности Игнатий. — Я ведь уж пообещал, заверил...

— Кому пообещал? Кого заверил? — Голос у Ромы напрягся, встревожился.

— Заготконторе... Кому я еще могу.

— А-а, вон вы о чем. — Рома облегченно засмеялся. — А я не понял сначала, напугался. Неужто, думаю, кто-то опередил нас, забил куниц... Странный вы человек, Игнатий Терентьевич. Скажите, сколько получает охотник за каждую куницу?

— Ну, около сорока рублей. Иногда больше, иногда меньше... Смотря какая шкурка.

— Вот, а мы вам предлагаем по сту... Как? Устраивает? Есть или нет разница? — напирал Рома.

— Да вы что, мужики, — твердил свое Игнатий, — додумались... У меня же договор.

— Договор можно и не соблюсти. Неудачный, мол, сезон выпал. В тюрьму ведь за это не посадят.

— Не посадят, конечно. А вот доверять перестанут...

—

Да зачем вам чье-то доверие? Сами же сказали, что последний сезон охотничаете.

— Последний... в том-то и дело. И все насмарку... Я всегда выполнял договор.

— Дался вам этот договор, — начал терять терпение Рома. — Поймите, Игнатий Терентьевич, вместо двухсот рублей вы получаете все пятьсот. Наличными. Чистыми, без всяких вычетов и волокиты. На старость ведь пригодится... Можно и задаток сразу дать. Вот прямо сейчас, не сходя с места. Мы верим вам, Игнатий Терентьевич, — полез Рома в брючный карман, достал пухлый бумажник. — Рубликов полтораста хватит?

— Каких полтораста? Какой задаток?.. Кончайте, мужики, с этим.

Рома тяжко вздохнул, спрятал бумажник.

— Может, Игнатий Терентьевич, вы думаете, что мы собираемся спекулировать, перепродавать куниц?.. Упаси боже. За кого вы нас принимаете?.. Мне от жены отвязаться надо. Ему вон... подарок невесте сделать, — ткнул Рома шофера кулаком: чего не поддерживаешь, молчишь, мол?

— Ну да... невесте, невесте, — спохватился тот. Похоже было, что никакой невесты у парня еще нет, да и куницы ему не больно нужны.

— Жизнь пошла такая, Игнатий Терентьевич, время такое. Ничего не попишешь, раз сейчас так плохо с мехами, — откровенничал дальше Рома. — Мне моя проходу не дает. В лесу, говорит, работаешь и на боярку мне достать не можешь. Боярка, — пояснил Рома тут же, — это такая высокая шапенция из двух куниц... А где я их достану? Поди-ка поймай. Тут специалист нужен.

Игнатия запоздало осенило:

— Где-где вы работаете?

— Да по соседству, нефтяники мы... Я буровой мастер. Саня начальство возит.

— Вон оно как! — разом встрепенулся, воспрянул Игнатий. Куда и растерянность, замешательство перед нахрапистым Ромой делись.

— Деньги нам, слава богу, хорошие платят, — продолжал ничего не подозревавший Рома. — Если хотите, надбавим за куницу, скажите только. Назовите вашу цену, Игнатий Терентьевич. А то рядом с пушниной живем, а куниц не видим. У нас на буровой есть один, ставит капканы. Второй год уже ставит, а толку-то... хоть бы для смеху, для показу поймал.

— Нефтяники, значит, — как бы даже радостно переспросил Игнатий. — С этого и надо было начинать. Я бы вас сразу в шею вытурил.

Рома на полуслове замер, крайне удивившись столь крутой перемене в старике. Красное лицо мастера, казалось, еще больше покраснело. Глазки налились жесткостью и свинцом. Сразу понял мужик, что с куницами не выгорело.

— Почему именно к нефтяникам такая немилость? — тяжело запыхтел он.

— Ни почему, — встал из-за стола Игнатий и полез снова на печь.

— Нет уж, объясните нам, растолкуйте, пожалуйста. Просветите темных, — зло и настырно приставал Рома. А какой обходительный заявился: «Игнатий Терентьевич, Игнатий Терентьевич»... Он, видно, из тех, кто мог быть и блином масляным и, обувшись, в рот влезть.