Лога
Шрифт:
Обычно в свободные от работы дни Ларька валялся в постели часов до одиннадцати-двенадцати.
— На лыжах хочу покататься, — спешно одевался Ларька. — Мне надо жратвы побольше, чтоб и назавтра хватило. Я, может, далеко укачу, так домой не вернусь. В вагончике и заночую, смену прямо приму.
— Гли-ко, — повторила мать. — На лыжах ему захотелось. Не катывался он.
Ларька преувеличенно бодро, успокаивающе сказал:
— В лесу сейчас знаешь как... Иней на всем. Тепло. Снежок падает.
— Падает, падает... С рукой-то чего
— Кот вцепился. Дозлил я его.
Хорошо, вчера вечером, когда он пришел с работы, дома никого не было. Не то бы не свалить ему на кота. Мать еще за ужином присматривалась к забинтованной руке, но спросила про нее почему-то только сегодня.
— Вцепился... — раздумывала она. — И кот вроде смирный.
— Ну да, смирный... Хочешь, я его на твоих глазах растравлю? Он не любит, когда его за хвост цапают, когда ему дрыхнуть не дают.
— Вот, концерты тут мне будет устраивать... деточка маленький.
На след Одноухого он встал с дороги вдоль Плутаихинского лога. Он чувствовал, что закапканенная куница не усидит в логу, уберется дальше. Ларька пошел по дороге и точно — обнаружил след. Такой след стыдно не обнаружить. Капкан делал его хорошо и далеко видимым, слепой заметит.
Вся надежда была на капкан и проволоку. Они ведь тормозят, выматывают куницу. Далеко ли она учешет с ними? Неужто ее Ларька не догонит и не пристрелит?
Догонит, обязательно догонит. Ноги, слава богу, длинные. Если не успеет сегодня, завтра продолжит погоню. Переночует в вагончике и продолжит. На боку у него болтается полевая сумка с едой на два дня.
Только бы куница капкан не сорвала, слабо он сидит на лапе, на одних соплях, считай.
Бежал Ларька резво, неутомимо, затвердевший после морозов снег хорошо держал лыжи. Мелкое куничье петлянье и наброды он не распутывал, он лишь искал «выходные» следы куницы, укорачивал себе путь.
Он изумлялся выносливости зверька, его, казалось, легкому ходу, изумлялся, что куница покрыла такое большое расстояние, что она даже пробовала охотиться ночью. С капканом-то? С поврежденной-то лапой?
Уже во второй половине дня он набежал сначала на лосиный, а потом и на волчьи следы. Ларька круто затормозил, ознобом охватило вспотевшую спину. Волки еще тут приклеились. Сожрут ведь заодно с лосем и не поперхнутся. Дело-то к вечеру. Через час-другой, глядишь, и смеркаться начнет, самое волчье времечко настанет. Поднимутся с дневных лежек, пойдут шнырять по лесу. Нарвешься на них — и прощай белый свет, косточек не соберут.
Но бросать след куницы не хотелось. Сколько трудов, сколько нервов потрачено.
К тому же страшно интересно было: завалят не завалят волки лося?
Перезарядив ружье картечью, Ларька, теперь уже не так прытко, двинулся снова.
Дудки, не сворачивает. Тянет и тянет за лосем и волками. И она, видно, поживу чует.
Кто же это подстрелил лося?
Нефтяники, наверно. Городские охотники зимой в лес не больно-то суются. Они больше по осени, по мелкоснежью зверя отстреливают.
Ладно, пусть нефтяники. Но почему они не преследуют подранка?
Может, не заметили, что подранок? След сперва мог быть и без крови, вот, поди, и не преследуют, махнули рукой на лося.
А если без лицензии кто-то стрелял и побоялся гнаться?
Тогда как бы в историю не влипнуть. Как бы охотинспекция тебе этого лося не приписала. Заодно и заваруху с куницей раскрутят. Егеря — не Игнатий. Тот хоть и все узнает, но доказать ничего не докажет. А от егерей отвертись попробуй.
Страх перед волками и охотинспекцией останавливал, сковывал движения, но Ларька против воли бежал и бежал, словно заговоренный, словно во сне, лишь мимоходом уже отмечая, что вся троица покамест вместе: волки, куница и лось. И, разбегись они сейчас в разные концы, он бы и не знал, за кем повернуть.
Мимоходом Ларька посматривал и на солнце, все непроизвольно прикидывал: много ли он километров отмахал, хватит ли ему времени, чтобы успеть вернуться до темноты в вагончик?
Солнце сегодня весь день будто в мутной воде плыло, такой грязноватый морок затянул небо. Весь день оно едва-едва угадывалось сквозь морок, томилось, как взаперти, не находя выхода. Но под вечер солнце все же стало одолевать глухую завесу, раздвигать, пробивать ее, веселея и молодея ликом. Закат опять намеревался быть чистым и морозным. Недолго холода отпустили.
С лосем все двигалось к развязке. Он все чаще и чаще падал, все больше пачкал снег кровавой слюной. Вдруг он понесся сломя голову, почуял, должно быть, близость волков, те тоже перешли на широкий мах, на последний, запальный гон, стая развернулась, разделилась надвое, окружая обреченного зверя.
И вскоре Ларька услышал и увидел сорок и ворон, с гамом взмывавших и опадающих впереди над косогором.
А еще немного спустя он стоял на месте расправы. Воронье и сорочье разлетелось, расселось по кустам и деревьям и еще настырнее и противнее горланило, оно вроде бы собиралось, коварно сговаривалось напасть на поднявшего их человека, заклевать его до смерти.
Ларьку слегка мутило. Он и про куницу забыл. Парня поражала кровь, много крови, ее резкая краснота на снегу. Много было и длинной бурой шерсти, будто специально надранной и развеянной по косогору. Поражали порванные, выпущенные, далеко растащенные внутренности лося, цветные, веревочные, вьющиеся. Поражал, преследовал неотвязно мутный взгляд застывшего полуприкрытого глаза сохатого.
Так вот как это бывает. Все в лесу хотят жить, все приноравливаются, все пищу добывают. А волкам и сам бог велел.