Лога
Шрифт:
— Во славу божию!
Татьяна, бледная, недовольная, брезгливо сказала Макару:
— Дикари! Только пляски у вас недостает.
Макар возбужденно ответил:
— Можем завести и пляску.
А гости тем временем нашли в кухне каллистратову балалайку и она весело затренькала в руках вихрастого Галани Катаева — сына крупного подрядчика.
Музыка вначале смутила присутствующих. Но вот дьякон, подобрав рясу, вышел на середину комнаты и отбил мелкую дробь. Кольцо людей окружило его. Густые темные волосы дьякона растрепались, глаза блестели диким огнем. Легко выпрыгнул в круг старовер
Скрябин закручивал клинышек бородки, смотрел на плясунов и говорил:
— А ну-ка, чья — чью, церковная или оброшная?
Он сам прикержачивал и был на стороне Ситникова.
— А ты не смотри, отец дьякон, на ноги-то, красивше будет, — поучал старший лесообъездчик Пелевин — крупный человек с большими перстнями на пальцах.
В пляске дьякона было что-то тяжелое, буйное.
— Во славу божию, — рявкал он. — О! о! о!
Ситников же взлетал возле него бесшумно.
Неожиданно выплыла полнотелая Авдотья Галактионовна, жена подрядчика Катаева — мать Галани. Из-под десятка юбок не видно было, что она выделывала ногами. Полумужское лицо ее выражало важность и деловитость. Она кружилась пестрым колоколом, подняв заплывшую руку.
— Любила поплясать покоенка Полинарьюшка… Их ты… Помянем… Бог веселых любит, — вскрикивала Авдотья.
— Да помянет… Господь бог… Эх, Дуня, Дуня! Милая Авдотья! — выкрикивал дьякон и с еще большим остервенением бил каблуками в пол, под смех и одобрение зрителей.
— Ловко!
— Молодчина!..
— Ай, отец духовный!..
— А церковная-то зашивает!
— Ну, надо скус знать в пляске!
Шумные, хмельные, поздно вечером разъехались гости с поминок.
После похорон Макару стало скучно. Мучила назойливая мысль об Ахезине и о Пылаеве. Ему хотелось куда-то уйти, забыться. На прииск его не тянуло. Дома была гнетущая тишина. Яков, мучаясь в похмельи, ходил по комнатам, тихо шаркая опорками валенок, просил:
— Одну, одну маленькую рюмочку!..
И плакал, по-детски отирая слезы.
XXVIII
В середине лета разрез был осушен. Заканчивался ремонт машин. Скоробогатов стал собирать своих рабочих и коногонов, которые за это время разбрелись и копались в близлежащих логах или артелями «старались» на речках.
Однажды утром приехал на прииск урядник и со стражником Филатычем стал собирать рабочих по списку.
Слова: «война» и «мобилизация» мигом облетели всех. К концу дня тревога тяжело нависла над прииском.
В казармах причитали женщины:
— Ой, да что это будет да такое-е?
— Ой, как же я останусь одинешенька с сиротами!
Всю ночь с надрывом звенели песни и дико завывали гармошки. Это разгуливала ватага парней. Впереди, щеголевато одетые, шли мобилизованные, красные от вина, злобы и горя. Охрипшими голосами они пели:
Эх, милые родители, Не дайте умереть. Дайте беленький платочек Горьки слезы утереть.Только
Скоробогатов вместе с обозом мобилизованных поехал в Подгорное. Невесело гудел в этот день заводский поселок. По улицам густые толпы провожали мобилизованных. Пьяные выкрики, песни, причитания и разноголосый рев гармоник, — все это сливалось в тревожный гул. Стон-стоном стоял в Подгорном.
О чем заду-умался, да служи-ивый, О чем горю-уешь, удалой? Иль тебе служба надоела, Иль заболел твой ко-онь, конь гнедой?— Да, милые вы мои детушки! Да осталися мы сиротами круглыми!
На пригорке сгрудилась толпа. Бабы приводили в чувство молодую женщину. К ней наклонился муж с подвешенной через плечо сумкой.
— Наташа, Наташа… Ну, успокойся!..
Женщина открыла глаза, обвила шею мужа, безумно крича:
— Не отдам!.. Не отдам!.. Ох!.. О-о-о… Будьте вы все прокляты!..
— Как снег на голову, горе-то подкатило, — разговаривали позади.
— Я это раньше знал. Уж раз ребятишки в войну заиграли, — значит, быть войне…
На базарной площади служили молебен, а после молебна подняли иконы, портрет царя и пошли по улицам.
Спаси, господи, лю-у-ди твоя-а… И благослови достояние твое-о…Дряблым тенорком горланил Скрябин, протягивая тощую руку, чтобы ухватиться за носилки, где плыл над обнаженными головами царский портрет.
И благослови достояние твое-о… Победы…Громко вторил Рогожин, взяв под руку Столярова.
— Братцы!.. Бей немчуру! Не посрамим земли русской! — кричал Лысков, стоя на бугре.
— А сам-то что не идешь? — крикнул кто-то.
— Пойду… Как наш год спросят, — пойду!
— Врешь, не пойдешь, шинкарь!
— Сними шапку. Сними шапку, рестант!
Макар поглядел в ту сторону, где кричали, и увидал Сизова. На него наступал Пелевин. Сизов попятился. Чья-то костлявая рука сдернула с него картуз, а другая пятерней вцепилась в рыжеватые волосы и дернула. Сизов упал. К нему подошла женщина и стала его поднимать. Сизов встал на четвереньки, из носу текла кровь. В женщине Скоробогатов узнал Наталью. Она помогла Сизову встать. Он пошел нетвердыми шагами.
На станции мобилизованные садились по товарным вагонам, песен уже не было. Слышались вопли и стоны, шел бессвязный разговор:
— Не во-время потревожили, вчера только подкосил.
— С чего это их забрало с войной-то?
— Да, говорят, австрийского наследника ухлопали. Ну, и придрались.
— Немчура только этого и дожидалась!
— Зря, себе на шею войну затеяли.
— Что так?
— Ну, где же им супротив нас — не устоять!
— А вот погляди, — начешут…
— Кому?