Лога
Шрифт:
И вот, наконец, прорез подошел к обширной низине, откуда лога брали свое начало.
— Ну, благословясь! — скомандовал Ахезин и подошел к земляному валу, который разделял Смородинку и прорез. Он подошел к валу торжественно, точно собирался закладывать первый кирпич какого-то большого здания. С лопатами, с кайлами старатели окружили его. Он обвел всех строгим взглядом:
— Ну, все в сборе? — и не дожидаясь ответа, предложил:
— Сядем!
Посидев молча, в каком-то молитвенном оцепенении, на толстом пне, он быстро поднялся,
— Приступим… Креститесь…
Снял картуз и истово перекрестился троекратно. Старатели последовали его примеру. Скосив глаза на Малышенко, Ахезин отечески заметил:
— А ты, Михайло, молишься, как на балалайке играешь…
— Ну, действуй, братцы! — Ахезин с яростью начал разрывать вал.
Старатели принялись закидывать русло Смородинки ниже перехвата. Булькала вода, мутясь и пузырясь. Наконец, бойким потоком Смородинка свернула с обычного пути, проложенного веками, обмелела, и, медленно огибая гору мутноватой лентой, устремилась к логам.
Шагая по берегу, Малышенко ловким движением лопаты расчищал путь в новом русле реки. Его черные глаза радостно искрились. Вода шла дальше и дальше по прорезу. Местами она останавливалась, скапливалась в виде небольших плесов, потом, перепрыгнув через препятствие, бойко устремлялась вперед.
Лога ожили. Зашевелился и скоробогатовский прииск. Принимая к себе первые потоки горной сестры, речка Безыменка радостно и ласково зашумела.
Скоробогатов вначале с тревогой следил за тем, как прибывает вода в Безыменке, но потом успокоился. Вспомнив насмешливые речи Маевского, он подумал: — «Нет, не дурак придумал это дело, а дурак сказал, что не будет толку».
В этот день он откупил у Маши весь «транспорт» целиком и приказал Телышкову отправить угощение в лога.
Старатели, удивляясь щедрости Скоробогатова, охотно приняли угощение, но Ахезин даже не пригубил. Он, как оплеванный, влез в свою изношенную качалку-одноколку и уехал на Глубокий.
Ушел август. Сухие осенние дни начали седеть по утрам тонким инеем. На логах становилось все оживленнее. Заслышав о появлении воды, старатели ринулись туда, чтобы использовать остаток теплого предзимья.
Гурьян недовольно ворчал:
— Прут на готовое-то! Сволочи!
На щеке его заметней и чаще играл желвак, а глаза злобно исподлобья глядели на старателей.
Малышенко же не сердился на людей, которые пользуются плодами его дум, бессонных ночей и его упорной работы.
— Хватит с тебя воды! — спокойно говорил он Гурьяну.
— Хватит, не хватит, а на чужой каравай рта не разевай. Больно расклались, как воры на ярмарке, к готовому-то… Небось, когда звали прорез делать, так только зубы скалили.
Суханов тоже негодовал на старателей. Он трижды подбегал к прорезу и переваливал канавку, которую прокрыл Степка Казанок, тщедушный, веснущатый, злобный и своенравный человек.
— Я те башку отсеку! — кричал Казанок, когда Суханов делал земляную перемычку.
И,
День ото дня взаимоотношения обострялись, росла злоба меж двумя группами старателей. Только спокойный Малышенко еще сдерживал их. Едва вспыхивала перебранка, он начинал уговаривать тех и других.
Одни смолкали, махнув рукой, уходили к себе в балаган, говоря:
— А ну их, пусть!
Другие пристыженно оправдывались:
— Мы-то не виноваты, что вы первые взялись за прорез.
Всех больше шумел, конечно, Казанок. Брызгая слюной, он изрыгал площадную брань.
«Свои» его останавливали:
— Да будет тебе лаяться!
А «враги» свирепо смотрели на него, судорожно сжимая кулаки:
— Эх, ты, шкет!.. Мымра подморенная.
Наконец, и Малышенко не выдержал. Он подошел к Казанку и внушительно сказал:
— Слушай, Степан, не зуди!.. Меня долго зудить, ну, а если раззудишь, тогда того…
Казанок от неожиданности опешил, попятился, но вдруг подскочил и звонко ударил Малышенко по лицу. Михайло густо покраснел и отошел прочь от Степки. Казанок, торжествуя, выпрямился и, схватив увесистый кол, бросился за Малышенко.
— Берегись! — крикнул кто-то.
Мгновенно Малышенко обернулся. Кол грозно повис над головой. Неуловимо быстро он взмахнул руками…. Казанок глухо охнул и мешком свалился на землю. Бледный Михайло стоял, обводя безумными глазами плотное кольцо людей.
— Убил… Захлестнул… — испуганно сказал кто-то.
— Переглушу всех! — злобно крикнул Малышенко. В глазах его точно закипела смола.
Толпа шарахнулась в стороны, а Михайло нетвердой походкой ушел к себе в балаган. Упав на нары вниз лицом, он зарыдал глухо, зажав голову в локти.
Костры в этот вечер горели тускло. Малышенко до утра пролежал без движения. Утром он сел верхом на лошадь и уехал в Подгорное.
XXV
Когда Скоробогатов узнал, что Малышенко посадили в тюрьму, он возмутился:
— Это за Казанка-то?.. Да за него только три пятницы молока не похлебать!
Он сейчас же приказал запрячь лошадь и отправился в Подгорное.
Первым долгом заехал к Маевскому.
После ухода Марии Петровны в доме Маевского жизнь заметно изменилась. Стало неуютно. Деловой, строгий тон исчез. В доме веяло чем-то легкомысленным, несерьезным.
Здесь часто собирались сомнительные люди. Со стола не сходили бутылки. Азартно играли в карты. Настя, измятая, напудренная, садилась к роялю и «тренькала». Не раз Скоробогатов заставал ее за этим занятием. Она наигрывала «чижика» и подпевала густым гортанным голосом. И всякий раз ему хотелось подойти и вышибить из-под Насти черный, на точеной ножке табурет. Вышибить так, чтобы Настя полетела вверх ногами…