«Линкольн» для адвоката
Шрифт:
– «Гиннесс», – произнесла она, оторвав свои губы от моих.
– И еще водка, немного.
– Хорошее сочетание. Тебе будет плохо утром.
– Сейчас еще так рано, что мне будет плохо ночью. Послушай, почему бы нам не поехать и не пообедать в «Дэн Тэн»? У дверей сейчас дежурит Крейг, так что…
– Нет, Мик. Мне надо домой, к Хейли. А тебе поспать.
Я сделал жест, означающий «сдаюсь».
– О'кей, о'кей.
– Позвони мне утром. Я хочу поговорить с тобой, когда ты протрезвеешь.
– Ладно.
– Хочешь, я тебя раздену и укрою одеялом?
– Нет, все в порядке, я сам справлюсь.
Я
Я вставил диск в стоящий на тумбочке плейер, и вскоре послышался ритмический саунд песни Тупака «Господи, благослови мертвых». Эта песня была скорбным салютом в честь павших товарищей.
– Ты слушаешь такие штуки? – недоверчиво прищурилась Мэгги.
Я пожал плечами, насколько это у меня получилось – лежа и облокотившись на постель.
– Иногда. Помогает лучше понять многих из моих клиентов.
– Это люди, которым место в тюрьме.
– Некоторым – возможно, но очень многие имеют что сказать. Среди них встречаются истинные поэты, а этот парень был лучшим.
– Был? Кто это – тот, кого застрелили возле музея автомобилей на бульваре Уилшир?
– Нет, ты говоришь о Бигги Смоллзе. А это покойный великий Тупак Шакур.
– Не могу поверить, что ты слушаешь подобную галиматью.
– Я же сказал: помогает.
– Сделай мне одолжение – не слушай в присутствии Хейли.
– Не беспокойся, не стану.
– Мне пора идти.
– Побудь еще немного.
Мэгги уступила, но напряженно сидела на краю кровати. Я чувствовал, что она старается уловить слова рифмовки. Для этого требуется тренированное ухо и время. Следующая песня называлась «Жизнь продолжается», и я наблюдал, как напряглись ее шея и плечи, когда она разобрала слова.
– Можно, я пойду, пожалуйста? – попросила она.
– Мэгги, побудь несколько минут.
Я протянул руку и уменьшил звук.
– Слушай, я совсем выключу, если ты споешь мне, как раньше.
– Не сегодня, Холлер.
– Никто не знает Свирепую Мэгги Макфиерс так, как знаю я.
Она улыбнулась, и я молчал, вспоминая те времена.
– Мэгги, почему ты со мной остаешься?
– Я же сказала, что не могу остаться.
– Нет, я не имею в виду сегодня. Я говорю о том, как ты остаешься лояльной ко мне, не очерняешь меня перед Хейли и оказываешься на месте всякий раз, когда я в тебе нуждаюсь. Вот как сегодня. Не много мне известно людей, чьи бывшие жены по-прежнему хорошо к ним относятся.
– Не знаю. Наверное, потому, что вижу в тебе задатки хорошего мужа и хорошего отца, каким ты однажды станешь.
Я кивнул, надеясь, что она права.
–
– Ты серьезно?
– Да, кем бы ты была?
– Я никогда по-настоящему над этим не думала. Сейчас я занимаюсь именно тем, чем всегда хотела заниматься. Мне повезло. С какой стати мне желать что-либо менять?
Я открыл пузырек с тайленолом и проглотил две таблетки не запивая. Следующая песня была «Так много слез», еще одна баллада для потерянных и пропащих. Она казалась подходящей к моменту.
– Наверное, я была бы учительницей, – произнесла Мэгги. – В начальной школе, где маленькие девочки вроде Хейли.
Я улыбнулся:
– Миссис Макфиерс, миссис Макфиерс, собака съела мое домашнее задание.
Она двинула меня кулаком по руке.
– На самом деле это славно, – сказал я. – Ты была бы хорошей учительницей… кроме тех случаев, когда оставляла бы детишек в наказание после уроков без права освобождения под залог.
– Смешно. Ну а ты?
Я покачал головой:
– Из меня бы не получился хороший учитель.
– Чем бы ты занимался, если бы не был адвокатом?
– Не знаю. Но у меня есть три лимузина. Думаю, я бы мог организовать прокат лимузинов с шофером, возить людей в аэропорт.
– Я бы тебя наняла, – улыбнулась Мэгги.
– Отлично. Вот уже один клиент. Дай мне доллар, и я прилеплю его к стене клейкой лентой.
Но добродушное подшучивание не срабатывало. Я откинулся назад, прикрыл ладонями глаза и попытался отогнать прочь из памяти этот день, отогнать воспоминание об Анхеле Левине, лежащем на полу в своем доме, со взглядом, устремленным в вечно черное небо.
– Знаешь, чего я раньше всегда боялся?
– Чего?
– Что не распознаю невиновности. Что невиновность будет тут, прямо у меня перед глазами, а я ее не замечу, не разгляжу. Речь не о вердикте «виновен – невиновен». Я имею в виду именно невиновность. Невиновность, неиспорченность, простосердечие. Но знаешь, чего мне на самом деле следовало бояться?
– Чего, Холлер?
– Зла. Зла в чистом виде.
– Что ты хочешь сказать?
– Большинство людей, которых я защищаю, не олицетворяют собой зло, Мэгги. Они виновны – да, но они не есть зло. Понимаешь, о чем я? Тут есть разница. Ты слушаешь их и слушаешь эти песни – и осознаешь, почему они сделали именно такой выбор, почему их жизнь сложилась так, а не иначе. Люди просто стараются устроиться, стараются выжить с тем, что им дано, но начать с того, что некоторым из них и не дано ни черта! Но это не есть зло. Зло – это другое. Оно есть, оно существует, и когда оно проявляется… Я не знаю… Не могу объяснить.
– Ты пьян, вот в чем все дело.
– Мне следовало опасаться одного, а я опасался противоположного.
Она протянула руку и погладила мне плечо. Последняя песня была «Жить и умереть в Лос-Анджелесе», моя любимая на этом самодельно записанном диске. Я начал тихонько мычать в такт, а потом, когда зазвучал припев, стал подпевать.
Скоро я уронил руки на кровать и уснул прямо в одежде. Я так и не услышал, как женщина, которую любил больше, чем кого-либо в жизни, покинула мой дом. Потом она мне скажет, что последнее, что я пробормотал, засыпая, было: «Я больше не могу».