Линия Маннергейма
Шрифт:
– Литература – не спорю. Но изучение ее – это не профессия, а профанация. Книги надо либо читать, либо писать. Все остальное – сплошное словоблудие.
– Ты не права, – возразил отец, – филфак дает хорошее образование. Можно и языки изучить.
– Знание языка – тоже не профессия. Это может быть чем-то дополнительным, но никак не основным делом.
– А как же переводчики? – встряла в разговор Лера.
– Ты хочешь быть переводчиком? – спросила мать.
– Возможно.
– Серьезно все обдумала?
– Да, – ответила Лера и не решилась поставить их в известность о способе принятия решения.
С этим она и отправилась в Питер.
Бабушкина квартира,
Но бабушкин дом – нечто особенное. Пока Лера была мала, жизнь в этом доме казалась ей единственно возможной. Ну, разве что еще в Ярви – владениях деда. Затем, переехав к родителям на юг, она, подрастая, уже могла сравнивать. Приезжая к бабушке на лето, она будто попадала в далекую страну, где жизнь текла по иным законам, не так, как у родителей.
Жизнь бабушки была упорядочена до предела. Все вещи лежали на своих местах, а не кучковались по неведомому принципу, как в родительской квартире. Распорядок дня соблюдался неукоснительно: подъем, зарядка, завтрак и так далее по ранее намеченной программе. Иногда позволялось отступать от правил, но за это полагалось отработать. Не хочешь делать зарядку – езжай в субботу полоть грядки, сегодня спишь подольше – завтра ложишься на час раньше. Правила и варианты отступлений были заготовлены на все случаи жизни. По крайней мере, Лера была уверена в этом.
Система появилась в результате многолетней борьбы немецкого воспитания Вероники с безалаберностью мужа. Он плевать хотел на всякие правила, но жену любил и, зная, что ей больно смотреть на то, как он походя разрушает организованное ею пространство, старался держаться в рамках. Единственной комнатой, где ему дозволялось все, был кабинет. Хотя кабинетом она называлась скорее по правилам, а на самом деле это было отвоеванное у этих самых правил пространство. Завоевание проходило хитро, многоступенчато и бескровно, как раз в духе деда. Вероника Петровна так и не поняла, как это произошло. Она была уверена, что это очередной трюк мужа. И была, в общем-то, недалека от истины.
Глядя на их отношения повзрослевшими глазами, Лера постоянно удивлялась, как столь непохожие люди могли прожить много лет в любви и согласии. Ладно, родители – они оба были помешаны на работе, и это их сильно объединяло и позволяло проходить все трудности семейной жизни, не замечая их по большому счету. И еще непонятно было, почему ее мать унаследовала от отца лишь одно-единственное качество – любовь к хаосу.
Приехав в Питер перед поступлением, Лера первым делом заглянула по старой привычке в кабинет. У нее был ритуал – «поздороваться» с дедом. Он исчез из ее жизни внезапно, когда ей было всего семь лет. Однажды утром ушел из дома и не вернулся. Его искали долго, удалось даже выяснить, что его видели в электричке, направлявшейся в сторону Сосново, но дальше следы терялись. Куда он пошел, зачем и почему пропал – осталось загадкой.
Исчезновение произошло на фоне затяжного семейного конфликта. Дед не желал отдавать внучку родителям, обосновавшимся к тому времени на юге. Переезд был вынужденным, но дед стоял непреклонно: Лера останется с ним. Спор длился несколько лет, и пока ситуация в семье то обострялась, то затухала, Лера успела пойти в питерскую школу и закончить первый класс. Дед взывал к тому, что надо получать хорошее образование.
Решение, которое устраивало бы всех, так и не было найдено. На каникулах Лера поехала к родителям на море. С северным морем она уже была знакома, но южное понравилось ей больше. Когда звонил дед, она, захлебываясь от восторга, делилась новыми впечатлениями. Через некоторое время дед звонить перестал, и Лере сказали, что он уехал. Далеко и надолго. Она осталась с родителями.
Лера никак не могла привыкнуть к тому, что произошло. И первое время постоянно просилась домой. Все попытки объяснить, что дом теперь здесь, мало помогали. Дом для нее так и остался там, в Ленинграде. Поначалу она тосковала отчаянно, как могут только маленькие дети, затем, смирившись с неизбежным, стала приспосабливаться к новой жизни. Ей сказали, что дед вернется, когда она закончит школу и поедет в Питер учиться. С тех пор жизнь проходила в ожидании последнего звонка. Годам к четырнадцати Лера узнала правду и поняла, что дед вряд ли когда-нибудь вернется, но запущенный в детстве механизм ожидания остановить простым волевым усилием оказалось невозможно. Она продолжала ждать и надеяться на чудо.
Сейчас кабинет деда казался безжизненным. Какой-то неуловимо знакомый дух витал здесь. И Лера вспомнила, что точно такое же ощущение возникло у нее, когда она приходила в больницу к Наташе. Это было то же самое холодное и пугающее чувство. «Наверное, это и есть дух смерти, – подумалось Лере. – Нет, – противилась она мыслям, – смерть – это разрушение и тлен. А здесь присутствует сопротивление смерти. Отчаянное, но безнадежное. Это больше смахивает на музей. Какая-то иллюзия жизни. Имитация жизни, лишенная самой главной ее составляющей».
И ей стало не по себе. Показалось, что то, о чем она думает, – неправильно и нехорошо. Словно не высказанными вслух словами она предает деда. Ведь то, что она видит, – лишь попытка сохранить память о нем, а ей не хотелось, чтобы все оказалось в прошлом. Ей нравилось верить, что дед вернется. Или что она его найдет. Это пространство, свернувшееся, лишенное видимых признаков жизни еще не стало достоянием смерти. В нем чувствовалось биение чего-то живого. И Лера так явственно это поняла, что ощутила себя предательницей.
На письменном столе стояла фотография деда в странной лиловой рамке. Насыщенный яркий цвет настолько не подходил ни снимку, ни комнате, что казался неуместным. Но в этой нелепости было что-то завораживающее.
Дед, слегка щурясь на солнце, стоял возле сосны и выглядел очень радостным. Он получился на снимке на редкость живым и очень похожим на себя, каким она его помнила. И Лера поняла, что именно эта фотография в нелепой лиловой рамке и делает безжизненную комнату не столь безнадежной. Словно в ней еще тлела искорка чего-то живого. Пусть крохотная, но это была надежда.