Лилит
Шрифт:
«Рудное поле» океана оказалось тоже чрезвычайно богатым: моллюски накапливали медь, медузы — цинк и олово. Так «водная цивилизация» Зелёной Чаши, перевернув всю предыдущую историю, открыла перед обитателями планеты и совершенно особые перспективы, толкнула на разработку оригинальных проблем: богатства воды полностью заменили богатства недр!
Почва, раньше варварски разрушаемая пахотой, ныне освобождалась от «продовольственного налога».
Морская вода — материнское молоко для планктона — содержала в себе всё, что нужно для живых организмов, для формирования их панциря
Удивительная была эта планета, покрытая бескрайними, бурно дышащими морями! Зелёной Чашей называлась она, и слово «зелёный» стало синонимом прекрасного.
Безымянный долго не мог привыкнуть к её блеску, простору, оголённости и вместе с тем к обострённому братству всех живых существ перед лицом молчаливых вод и столь же бескрайнего неба.
Казалось, здесь, на его глазах пишется книга Бытия. «Да будет заполнена пустота! — гласит её первая заповедь. — Пусть воды отступят, появится земля и будет прочной. Подобна тумаку, облаку или пыли была земля при своём сотворении, в начале своей телесности. Потом горы появились из воды, горы и долины; рощи пустили побеги по поверхности».
Чувство покоя и вместе с тем заполненности каждого мига никогда больше не овладевало Безымянным с такой силой, как во время нескольких лет его жизни на Зелёной Чаше. Рядом с женщиной, носившей имя Элиль.
На его долю всегда приходился больший контакт с жителями других миров и более пристальное проникновение в их жизнь. Его товарищи занимались энергетикой, математическим анализом силовых полей. Они налаживали обмен информацией с учёными и инженерами — язык цифр был поистине вездесущ! А Безымянный изучал разницу биогеносфер, этнографию и особенности развития интеллекта. Или же занимался раскопками на безжизненных планетах.
В глубине души он всё больше переставал чувствовать себя только сыном Лаолы-Лиал. Перед ним распускалось звёздное дерево Вселенной: из эры дымящихся океанов на раскалённом ложе магмы он переходил в тихие, мёртвые миры из пористой пемзы. Жизнь раскрывалась в самых неожиданных проявлениях от коллоидно-кислородной структуры до не познанной ещё никем из себе подобных — кристаллической. И затем — скорее угадывались! — формы в виде энергетических шаров, силовых сгустков.
Но всё это лишь в одной половине бесконечности! Вторая — таинственные антимиры — оставалась пока скрытой.
…О ненасытная душа! Перескочив бездну времён, создав своё собственное время, победив пространство, добьёшься ли ты наконец того абсолютного знания, о котором мечтали алхимики и философы? Неужели ты всемогущ, мозгоподобный?!
Внешне Элиль не была похожа на Лихэ, как отличались и сами их планеты. Безымянный не сразу научился понимать, что Элиль прекрасна.
Она была дочерью нескольких звёздных рас. После космической катастрофы, которая и привлекла обеспокоенное внимание других обитателей галактики Равноденствия, оскудевшее человечество охотно роднилось с пришельцами. Новые токи вливались в жилы покорителей воды. Менялся их облик,
Безымянного в Элиль привлекали особая музыкальность линий и черт, — она двигалась, говорила, как другие поют. Над анализом преобладала фантазия: она и её соплеменники жили в вымыслах так же свободно, как лаолитяне среди цифр. Это покоряло и обезоруживало; впервые мечта — гонимое и осмеянное дитя разума — нашла себе отечество. Безымянный, который некогда так тщательно прятал порывы нежности от зорких безжалостных глаз Лихэ, рядом с Элиль ужасался собственной чёрствости. Словно половина манящего мира Зелёной Чаши оставалась для него скрытой. Он различал тени, контуры чувств… и всё расплывалось.
Элиль была терпелива. В тёплые звёздные ночи, которые были не чёрными, как глухой космос, а живыми, теплящимися — отражение созвездий населяло, подобно страдным рыбам, глубину вод, а бриллиантовая роса галактик освещала лила, — в эти ночи голос Элиль передавал ему историю планеты.
Он плохо видел её черты: только стройный осеребрённый лоб да полёт глаз, почти собачьих в своём проникновении и преданности. Ведь в его родной галактике, кроме Лаолы-Лиал, не было ни одной населённой планеты, и лаолитяне долго придерживались взгляда, что разумная жизнь — величайшее чудо, дарованное им одним. Они невольно выделяли в космосе противоборствующие силы.
Элиль, напротив, была полна доброжелательства. Глаза её с пристальной лаской вглядывались в окружающее. Она не считала разум привилегией их одних.
— Почему тебе кажется, — говорила она, — что мир состоит из бессознательных атомов и лишь твоя мысль кладёт всему начало? Пока мы дошли до идеи винта, цветы уже обладали таким приспособлением. Их семена в лёгких спиралях готовились к длительным путешествиям. А как героически, самозабвенно открываются подводные растения, чтоб оплодотворить открытую чашечку на длинном стебле, уже поджидающую их на поверхности!
— Такая «мудрость» принадлежит виду в целом, — с досадой возражал Безымянный. — Только случайно природа достигает цели: она побеждает множеством.
— Конечно, — ласково соглашалась Элиль. — Но мозгоподобные не соперники, а соревнователи природы!
Да, вот чего в ней не было — властности! Только самоотданность. Доброта, которая давно перестала быть суровой. Целая цепь поколений нянчила свою больную планету и понемногу оживила её. Внутренним законом каждого стало уважение к любому проявлению жизни.
Безымянный со стыдом ощущал, что они — обитатели мудрой планеты фиолетовой зоны, — уйдя бесконечно далеко в познании мира, расчленив его на вес и число, отвергнув всякую власть чуда над своим сознанием, вместе с тем обеднили и запустили собственный вертоград.
— Закрой глаза и разум угаси, — нараспев читала Элиль старое заклинание. — Я обращаюсь только к подсознанию. К ночному «я», что правит нашим телом. Творит не воля, а воображение. Весь мир таков, каким он создан нами. Достаточно сказать себе, что это совсем легко, — и ты без напряжения создашь миры и с места сдвинешь горы…