Лилипут
Шрифт:
— Где Розмари? — крикнула Стефи ей в лицо. — ГДЕ?!
Анна с силой вырвала руку.
— Пошла ты… — вяло пробормотала она.
— Что?! — возмутилась Стефи. — Отдай мою Розмари!
— Какую Розмари? — все так же равнодушно спросила Анна.
В первую секунду Стефи не могла выговорить ни слова — настолько переполнял ее гнев, справедливый гнев. Такой наглости от этой высокомерной сучки она не ожидала. Но Анна глядела вполне серьезно.
— Мою куклу! — выпалила Стефи. — Розмари! Не притворяйся, что не знаешь, о чем речь! — И снова наткнулась на совершенно безразличный, отсутствующий взгляд, словно мысли Анны витали где-то далеко.
— Я не знаю, — нехотя ответила она.
— Чего не знаешь? — прошипела Стефи. — Чего это ты не знаешь? Отдай мою куклу! Мою Розмари! Где она?!
— Я не знаю, — повторила Анна.
— Ты, сука! — рассвирепела Стефи. — Куда ты ее дела? Что ты сделала с моей Розмари?
— Но я ее не брала!
Лицо Анна приняло более осмысленное выражение; она наконец поняла, ЧЕГО от нее требует старшая сестра. Но в ее глазах
— Оставь меня в покое! — Анна двинулась по коридору к спальне.
Стефи расценила это как желание увильнуть от ответа.
— Стой! — крикнула она. — Отдай мою Розмари!
— Но я не брала твою Розмари! — огрызнулась Анна. — При чем здесь Я?
— Но… тогда… — Стефи на секунду растерялась — интонации сестры поколебали уверенность в ее виновности. — Тогда… кто? Кто взял мою Розмари? Я оставила ее на…
— Откуда я знаю, кто ее взял? — бросила Анна через плече и вошла в спальню.
Хлопнувшая дверь, казалось, поставила точку в этом разговоре. Стефи удивленно посмотрела на клочок от платьица Розмари, который держала в руке. Она совсем забыла о нем. Если Розмари кто-то взял, то это еще полбеды, но если… У Стефи закружилась голова от ужасной картины, представшей ее мысленному взору.
Кто-то порвал ее любимой кукле платьице, и… очень даже может быть, что этим дело не ограничилось. Кто? Ее мысли обратились к брату. К Рори, который этим летом сидел безвылазно в своей комнате и даже не ел за одним столом вместе со всеми. Этот Рори такой странный, такой чужой, что даже не верится, что это ее родной брат. Однако, в отличие от Анны, Рори был по-настоящему опасен. Он очень легко выходил из себя; блеск глаз, как у сумасшедшего, одержимого какой-то безумной идеей, и вылетавшая клочьями изо рта пена пугали Стефи больше, чем возможность получить оплеуху. А то, что брат на это способен, не вызывало сомнения. Девочке внезапно захотелось разреветься, но мысль о Розмари остановила ее. Нужно держать себя в руках, чтобы вернуть куклу. Комкая в руке обрывок платьица, Стефи спустилась на первый этаж и подошла на цыпочках к спальне брата. Несколько минут она постояла у двери, надеясь услышать хоть какой-нибудь звук. Стефи с Анной несколько раз приходили сюда, чтобы позвать Рори поиграть вместе с ними, и слышали, как он что-то бормочет. Слова звучали неразборчиво. У Стефи мурашки бегали по спине от этого странного бормотания. Казалось, будто Рори с кем-то шепчется у себя в комнате. Но у него конечно же никого не было. У Рори НИКОГДА никого не было в комнате, потому что к нему в гости НИКТО не приходил. С кем он говорил? По мнению Анны, у брата просто такая странная привычка — он разговаривает сам с собой. Но сейчас, простояв под дверью минут пять, Стефи не услышала никакого бормотания. Вообще ни звука. Может, брату надоело сидеть целыми днями взаперти и он куда-нибудь ушел? Стефи подождала еще немного, затем приложила губы к щели между дверью и косяком.
— Рори, Рори, ты меня слышишь? — позвала она брата, стараясь говорить как можно мягче.
Прошло уже недели две, как они с Анной оставили всякие попытки вытащить Рори из его комнаты. Брат ругался страшными словами, даже когда его звали ужинать, поэтому Стефи невольно сжалась в ожидании разъяренного вопля. Рори всегда ругался так, как будто его оторвали от очень важного дела. Но из спальни не донеслось ни звука.
— Рори, — чуть громче позвала Стефи. — Рори, это я. Ты меня слышишь? Я только хочу у тебя спросить кое-что. И уйду. Рори?
Но никто не отвечал. Стефи нахмурилась, потом вдруг почувствовала облегчение: брата, судя по всему, нет дома, так что Розмари взял не он. Стефи боялась брата и была уверена, что он (если бы украл куклу) не стал бы ограничиваться тем, что порвал бы платьице Розмари. К счастью, это не он, поэтому еще остается шанс… Послышался какой-то шум, но не из комнаты брата, а из спальни родителей. Затем опять все смолкло. Стефи на всякий случай еще раз позвала брата.
— Рори, Рори! — Тишина. — Его нет, — пробормотала девочка.
Стефани Тревор не знала, что ее брат стоит под дверью с другой стороны и ехидно скалится, смеясь про себя над тщетными попытками сестры дозваться его. Правая ладонь Рори была обмотана прядью золотистых волос, вырванных у Розмари. У Стефи мелькнула мысль, не зайти ли ей в комнату брата в его отсутствие? Но девочка тут же отказалась от этого. А вдруг он не спит, а только ждет оплошности с ее стороны? Но вопреки решению правая рука девочки коснулась ручки и… подергала ее. Заперто. Ну конечно, Рори редко оставляет свою комнату незакрытой. Кто же взял Розмари? Оставались отец с матерью. Но им-то зачем кукла? Стефи посмотрела на лоскуток от платья своей любимой Розмари и снова почувствовала непреодолимое желание разреветься. Оставалось надеяться, что мать по какой-то причине (хотя какая может быть причина у взрослой женщины, чтобы забрать у дочери куклу?) взяла Розмари. Стефи не знала, в чем она провинилась за последнее время, но слезы переполняли ее и готовы были вот-вот пролиться. Нужно было спешить: миссис Тревор была не из тех женщин, на которых действуют детские слезы. Если Стефи расплачется, это только ухудшит ее и без того незавидное положение. Девочка поспешила в спальню родителей. То, что она там увидела, так поразило ее, что Розмари выскочила у нее из головы. Подстегиваемая криками матери, словно кнутом, Стефи выбежала вон из комнаты, и, словно прорвав плотину, слезы
На следующее утро, семнадцатого августа, семья Тревор, как обычно, собралась к завтраку. Разумеется, за исключением Рори. Никто не произносил ни слова. Завтрак был обычный: сосиски, бекон, джем, кофе, булочки. Все вяло ковырялись в тарелках. Вчерашний день вспоминался им всем как какой-то кошмарный сон. Все мысленно проклинали друг друга. В это утро у каждого было только одно желание — каким-то образом оказаться подальше от всех остальных. Все избегали прямых взглядов, но каждый ощущал сильные, тяжелые токи, исходившие от всех, кто сидел за столом. У Анны на левой руке и на лице краснели полосы, оставленные ногтями Стефи (когда через десять часов полиция обнаружит, что дом по Канзас-стрит, 29 завален трупами, на ее теле не обнаружат ни единой царапины). Еще вчера вечером мать (которая вся кипела от злости) строго-настрого наказала Анне не выходить из дому до тех пор, пока царапины не заживут, благо что теперь каникулы. Сегодня об этом не заговаривали. Анна уже знает. Анна — послушная девочка, поэтому будет сидеть дома, избавляя таким образом своих родителей от неприятных вопросов, которые могут возникнуть у соседей. Конечно, она сначала попыталась возражать, но град ударов (хотя мать била ладонью, было так больно, словно при каждом ударе к телу прикладывали раскаленный утюг), посыпавшийся на спину и плечи, заставил ее повиноваться. Стефи, пытавшаяся вцепиться Анне в волосы (она даже успела вырвать один клок), тоже получила, что ей причиталось. Старшая сестра огрызалась, не стесняясь в выражениях, и миссис Тревор пришла в такое бешенство, что накинулась на нее, как фурия, и, возможно, уже даже не вспомнила бы, КАК надо бить, чтобы на следующий день не было колких вопросов и намеков, если бы в комнате дочерей не появился муж, который одернул ее. Саманта как будто бы пришла в себя, но одарила Алекса таким взглядом, от которого он должен бы был скончаться на месте.
— Иди отсюда, — прошептал Тревор. — Я БЫСТРЕЕ успокою этих взбесившихся маленьких сучек. Иди-иди.
Саманта ничего не сказала; Алекс проводил ее свирепым взглядом, что-то бормоча себе под нос. Затем посмотрел на красных запыхавшихся дочерей, на лицах которых ясно читался страх.
— Можете говорить друг другу что угодно, но руки не распускать, — спокойно произнес мистер Тревор, но за этим тоном скрывалось спокойствие ядовитой змеи, уверенной в своих силах. — Не распускать! Просто не подходите друг к другу.
— Па! — вскрикнула Стефи. — Она забрала мою Ро…
— Это меня не интересует! — отрезал Тревор; лицо его побагровело. — Неужели не ясно? Заткнитесь и по кроватям! — Он повернулся, чтобы уйти. У двери он добавил: — Чтоб я вас больше не слышал! Иначе вы сильно пожалеете об этом! Очень сильно!
Отец вышел, и девочки уставились друг на друга. Их взгляды были выразительнее всяких слов. Эта игра в переглядку продолжалась нескольких долгих минут; ни одна, ни другая не двинулись с места. Казалось, каждая надеялась убить другую на расстоянии. Все это происходило в полном молчании. Вскоре явилась мать. Из всего, что она сердито говорила им, сжимая кулаки, сестры поняли только одно — Анне запрещается выходить из дому, пока не заживут царапины на лице. На этот раз Стефи уже не жаловалась, что кто-то сломал ее куклу; она просто перевела ненавидящий взгляд с младшей сестры на мать. Все, что накипело на душе, она высказывала про себя. В ту ночь все спали как убитые, несмотря на нервную встряску, пережитую накануне. Как сказал бы Рори (если бы знал об этом), вся семья решила перед смертью выспаться как следует. Утром окна в кухне были закрыты, потому что на улице было довольно холодно, ветрено и дождливо. Человеку постороннему могло бы показаться, что здесь так тяжело дышится просто оттого, что тесно и нет притока свежего воздуха, хотя на самом деле причина была в другом. В этом смог убедиться воочию Рори Тревор, забредший в кухню. В дальнейшем Рори как-то не задумывался о том, ЧТО ему привиделось, когда он переступил порог кухни. Причина, почему его ничто не интересовало (даже чудовищная картина, на миг просто потрясшая его), была одна: Рори был весь поглощен предвкушением той минуты, когда он снова увидит Лицо. А то, что он увидит Лицо, не вызывало у него никаких сомнений; для этого необходимо было лишь перестрелять будущей ночью подлых воров. Рори сам не понимал, что потянуло его на кухню.