Лица
Шрифт:
Глядя на несущуюся за окном темноту, Женя ощутила свою беспомощность, даже еще не вступив в мир, куда ее уносил поезд.
Как будто прочитав мысли девочки, Улла сказала:
— Мы — страна очень маленькая. У нас все друг друга знают. Круккаласы — замечательные люди. Ты у них будешь счастлива.
Когда Женя вышла из вагона, ее встретили двое вооруженных солдат, говорящих на таком странном языке, что этот язык вообще не казался человеческой речью. Один из них взял ее вещи, и она поняла, что ей нужно следовать за ними. Она оглянулась вокруг,
Женя шла меж солдат. Они вели ее в тюрьму, в трудовой лагерь или в другое ужасное место, куда помещают детей врагов государства. Почему она не осталась с Дмитрием? Где Бернард Мерритт? Какое обвинение ей предъявят? Или повторится кошмар, как с арестом ее отца, когда человека забирают без объяснений?
Солдаты проводили ее в помещение, где несколько человек, казалось, ждали ее. Они заулыбались, когда Женя вошла. Крупная женщина с квадратным лицом и волосами, зачесанными в пучок, обняла ее за талию:
— Я Минна Круккала, — сказала она по-русски, провожая ее к длинному столу, за которым сидели мужчины с газетами. Навстречу им поднялся длинный поджарый человек. — Это Олаф, мой муж.
Его рыжевато-золотистые волосы, намного светлее, чем у Жени, свисали с головы на уши клоками. Он протянул руку, Женя не ответила, и тогда он шагнул вперед и обнял ее.
— Мы рады, что ты смогла к нам приехать. В Финляндии я представляю интересы Бернарда Мерритта. Он передает тебе большой привет и надеется, что вы вскоре увидитесь.
Солдаты ушли. Въездные формальности были закончены в несколько минут, и Круккаласы повели Женю из вокзала к своей машине.
Она села впереди между супругами, а за рулем устроилась Минна. Женя удивилась, почему Круккаласам не дали шофера, если предоставили такой большой автомобиль.
И почему на улице так много машин? Вопросы возникали в ее голове один за другим, но она не задавала их вслух. Они ехали по темной дороге. Снег прекратился, но пушистая масса покрывала крыши домов, деревья и слегка заостренные верхушки фонарей, снежинки сверкали под лампами. Совсем как дома…
Они проехали порт. Как и Ленинград, Хельсинки стоял на берегу Финского залива.
Дома Олаф отлучился на кухню и, словно отец, принес из кладовой бутылку вина.
Но все же она была не у себя дома. Женя сидела с Круккаласами за столом, и перед ней дымилась тарелка рыбного супа. Глаза Олафа оказались такими же светлыми, как и волосы, брови бесцветными и густыми. Они прыгали вверх и вниз, когда он сообщал девочке, что Бернард уже звонил, чтобы убедиться, что ее путешествие прошло нормально. Он беспокоился о ней и надеялся, что ее пребывание на Западе ей понравится.
Минна в свою очередь сказала, что через несколько дней им, может быть, удастся ненадолго выбраться в лесной загородный домик и покататься на лыжах.
Женя отставила тарелку с супом, уронила голову на руки и расплакалась.
Но дни шли, и Круккаласам удалось своим очарованием вывести Женю из отчаяния. Такой женщины, как Минна, Женя еще не встречала: живая, веселая, всегда находящая повод посмеяться. Она звала Женю «картофелиной»
Гроза бушевала целых пять часов.
— Так вы думаете, это все из-за наших горшков? — спросила Женя.
— Совершенно верно, — согласилась Минна. — Видишь, как просто управлять небесами.
Женя ей, конечно же, не поверила, но ей понравилась манера Минны все обращать в шутку и все очеловечивать. Не удивительно, что она писала детские книжки: в их мире даже маленькие человечки были всевластны и могли сотворить все, что хотели.
Круккаласы купили Жене лыжи, и по выходным она училась кататься на них, когда они ездили в лесной домик, всего в часе езды от Хельсинки.
Жене нравились их поездки по пятницам. Они оказывались в домике вечером, разводили огонь и ставили на очаг огромный чугунный котел.
Там же они провели и Рождество — праздник, раньше Жене не известный.
Олаф и она вышли из дома в снегоступах. Женю забавляло, как он оценивает деревья: словно детектив в шутливом расследовании — это коротковато, это слишком жидкое, высота подходящая, но не развесистое. Наконец он остановился перед элегантным деревом, примерно на полметра выше него самого:
— Вот оно! Лучшее из всех, — и, поцеловав ель, принялся ее рубить.
Вдвоем они дотащили дерево до дома. Минна хлопотала на кухне, вставляя изюмины в глаза печеных человечков. Когда она закончила, все трое установили ель в передней комнате, недалеко от очага, закрепили на ветвях белые свечи, и зажгли их длинными деревянными спичками. Пламя свечей мерцало, точно звездочки, и в их свете ветви казались жемчужными. Запах хвои наполнил дом.
В Сочельник Женя получила от Олафа и Минны подарки, они приготовили их своими руками: вязаный платок, варежки, деревянную шкатулку с вырезанными на крышке ее инициалами — хранить твои тайные сокровища, заметила Минна, — плоскую деревянную марионетку на шнурке, двигающуюся, если за шнурок потянуть. Бернард прислал Жене меховой жакет, он вместе с другими подарками лежал под елкой, и был великолепен: мягкий и белый, как «фил»— одеяние для снежной принцессы. Женю восхитил мех, но элегантность жакета поставила ее в неудобное положение — сама она не приготовила подарков, даже не знала, что на Рождество люди дарят их друг другу.
Они сидели за праздничным столом, ели копченую семгу и оленину, а после рождественского пирога подняли бокалы за себя и за отсутствующего Бернарда и отхлебнули настойки из заполярных ягод.
В полночь зазвонил телефон — Бернард желал всем счастливого Рождества. Женя и раньше разговаривала с ним, два раза, и всегда голос казался каким-то неестественным, как будто из патефона доносились неуклюжие русские слова.
— Тебе там нравится, Женя? — спросил он.
— Да, — ответила она незнакомому голосу.