Лгунья
Шрифт:
Я могла бы провести в таком положении много часов. Может, и провела. За временем я не следила. Вылезла из воды только потому, что услышала звон козьих колокольчиков и подумала, что, наверное, цивилизация все-таки ближе, чем кажется. Я встряхнулась, как собака, и оделась, одежда намокла там, где на коже осталась влага. Из моего бассейна вода переливалась через край и просачивалась вниз между небольшими булыжниками, сквозь заросли молодых дубков. Кто-то протоптал узкую, рискованную тропку по краю ручья. Я пошла по ней, хватаясь за тонкие деревца, чтобы удержать равновесие, то и дело поскальзываясь
– Ты откуда?
– крикнул он.
Я показала:
– Оттуда.
Он рот открыл от удивления. Подошел.
– Вон оттуда?
– спросил он. Покачал головой.
– Это слишком опасно. Ноги переломаешь. Ты от одного-то несчастного случая ещё не оправилась. Погляди на себя. Вся исцарапалась.
– Он протянул руку и снял у меня с головы обломки сухих листьев и веток.
– А почему у тебя волосы мокрые?
– Купалась, - ответила я.
– Там, наверху?
Я кивнула.
– Врушка ты, вот что, - сказал он, расхохотавшись.
– Я купалась, - с негодованием сказала я.
– Честно!
– Ну да. Да. Купаться-то ты купалась. А все эти враки насчет того, что ты все забыла? Ничего ты не забыла, верно ведь? Прямиком к бассейну.
– Он выудил из кармана кусок мятой тряпки и вытер кровь с моей расцарапанной ладони.
– Я постоянно твержу Селесте: "Почему ты не позволяешь детям купаться в каменном бассейне? Мари-Кристин в их возрасте из него не вылезала". Но она всегда водит их на реку.
– Он поплевал на тряпку и стер грязь с царапин.
– А теперь куда ты направляешься?
– Никуда.
– Хочешь посмотреть ферму?
Я пошла за ним через поле. Мы закрыли ворота овечьего пастбища и шли по полям, пока не дошли до грязного пруда и группы фермерских построек. Там было два каменных амбара, по стенам которых вились и переплетались виноградные лозы, но дядя Ксавьер больше гордился новой сыроварней заводской сборки с цементным полом, где изготовляли сыры. В ней стоял густой, острый запах. Я закашлялась.
Дядя Ксавьер рассмеялся.
– Не нравится? Отличный, крепкий дух, да? Запах коз.
Мы с восторгом понаблюдали за новой технологией. Мы попробовали несколько сыров: на вкус они были точно такими же, как на запах. Потом снова вышли в сияние дня. Лесные голуби сонно ворковали в ветвях деревьев. Зной опалил мне кожу. Все вокруг двигалось медленно, будто обессилело под тяжестью знойного дня. Утки тихо качались на воде. Погруженные в собственные мысли цыплята с отрешенным видом рылись в пыли.
– Ну что, идем смотреть пчел?
– спросил дядя Ксавьер, шикая на любопытных гусей.
Мы снова пересекали бесконечные поля, пока не пришли к небольшому яблоневому саду. Между рядами деревьев стояли ульи.
Дядя Ксавьер снял переднюю заслонку улья. Внутри клубился водоворот жизни. Пчелы цеплялись за заслонку, ползали в слепой панике, ослепленные внезапной вспышкой
– Видишь, - сказал он.
– Они меня знают, эти пчелы. Слушаются. Потому что понимают, что им без этого - никуда, - он ущипнул тугую коричневую кожу на своей руке.
– Все ещё любишь соты?
– спросил он, ставя на место заслонку.
– Обожаю, - сказала я, потому что хотела оправдать все его ожидания. Хотела быть хорошей племянницей этому человеку, чья доброта согревала меня так сильно, словно он сам был маленьким блестящим кусочком солнца.
– Гадкая девчонка, воровала у меня мед, - он зашелся от смеха. Размахивая руками, чтобы отогнать от моего лица нескольких пчел, он сказал: - Ну так что, скажи-ка по правде, ты так и осталась гадкой девчонкой?
Поди угадай, как отвечать на такой вопрос.
– Ужасной гадкой, - сказала я.
Он широко улыбнулся.
– Так я и думал. Но в малых дозах грех душе полезен. Человек не должен обременять себя излишком здравого смысла.
– Да, - сказала я.
– Здравый смысл - это не самая сильная моя сторона.
Он засмеялся. Он закрывал ворота и стоял спиной ко мне, чтобы из соображений деликатности не смотреть на меня, когда будет задавать следующий вопрос:
– У тебя неприятности, Мари-Кристин?
Внезапно у меня похолодело в животе. Я вся покрылась мурашками, хотя день был разгаре - самое пекло. Одна реальность подло подмяла под себя другую. Весь день я была Мари-Кристин Масбу, и она оказалась мне впору точно так же, как и её одежда. Весь день мне было настолько удобно внутри собственной кожи, что впервые в жизни я ощутила, что она принадлежит лично мне. Но что это было, вот это все? Всего лишь обманка, подлог. В другой реальности, в реальности, где властвуют абсолютные истины, я не была Крис Масбу и ничего о ней не знала. Первый раз я всем нутром, а не только мозгами, поняла, что, конечно, у неё были неприятности. И это могли быть неприятности весьма и весьма серьезные, с какими мне никогда не приходилось сталкиваться и вряд ли когда-то придется. Иначе зачем бы ей понадобилось два паспорта и багажник, набитый деньгами?
– Не будем об этом, - сказала я.
Он обернулся, чтобы взглянуть мне в лицо, - он хмурился, как нежный, встревоженный лев.
– Мужчина?
– спросил он.
Согласиться с этим было безопаснее всего, и я кивнула.
Он вздохнул.
– Тебе надо замуж, - сказал он. Тебе тридцать два, а за душой ни мужа, ни дома, ни детей.
– Есть и другие радости в жизни, - сказала я.
– Есть, да. Но вместе с этим, а не вместо этого.
– У меня есть работа, - сказала я.
– Работа - это хорошо, - сказал дядя Ксавьер.
– Но этого не достаточно. Женщине ещё кое-что нужно.
– Мужчина.
Он засмеялся.
– Вот именно. Мужчина. Мужчина - это как раз то самое "кое-что". Я хочу, чтобы ты была счастлива, Мари-Кристин.
Это прозвучало очень банально, но сказано было так просто, с таким чувством, что у меня слезы навернулись на глаза. Непонятно, почему он вообще обо мне заботится. Он меня с восьми лет не видел.
– Больше всего я счастлива, когда одна, - честно сказала я.