Лгунья
Шрифт:
Когда я была Маргарет Дэвисон, я ненавидела одну вещь: оставаться с незнакомыми людьми. Мучительно собиралась с духом сойти вниз задолго до того, как проснутся остальные, или наоборот, когда все уже улягутся. В панике слонялась из угла в угол, выбирая подходящий момент, чтобы спуститься. Тони никогда об этом не беспокоился.
– Какая разница?
– говорил он.
Ну, для меня разница была, потому что если я даже в этом допущу ошибку, то это будет свидетельствовать о целом ряде вещей, которые я всегда неправильно понимала, и впредь
– Да ведь это проще простого, - говорил он, и губы его делались тонкими от ласкового раздражения. Его любимая фраза. Неважно, что обсуждалось: как пользоваться шомполом в микроволновке, как переводить километры в мили или как не испачкать краской ковер.
– От тебя требуется всего лишь выполнять несколько элементарных правил. Тут невозможно ошибиться.
Очень даже возможно. Дело в том, что я никогда до конца не понимала этих его элементарных правил.
Цокая вниз по лестнице (мои шестого размера ступни торчали из сандалий пятого размера), я обнаружила, что постепенно начинаю понимать Тони. Он-таки был прав. (Ну, разумеется, прав. А когда он бывал не прав?) Какая, к черту, разница? Наверное, я сводила его с ума.
Я чуть ли не вприпрыжку сбежала по ступеням. Я напевала под нос. Я засунула кончики пальцев в карманы джинсов Крис и шествовала прямо-таки развязной походочкой. Через холл, в кухню, - мои новые ноги шагали шире, чем отваживались ступать несмелые ноги Маргарет Дэвисон, - я топала по пыльным коридорам так, словно имела полное право здесь находиться.
Франсуаза сидела в одиночестве на кухне, пила кофе из большой чашки. Очки её лежали на столе. У неё был детский, настороженно обнаженный взгляд, какой бывает у людей, привыкших носить очки, когда они смотрят на мир без них. Она щурилась, как будто у неё резало глаза.
– Доброе утро, - сказала я. Она подскочила от неожиданности.
– Все уже встали?
– Дети проснулись, - сказала она.
– Я отвезла их в школу. А дядя Ксавьер уже давно на ногах.
– Ее английский был не такой уверенный и беглый, как у Селесты, и не такой педантичный, как у Tante Матильды, но на несколько голов опережал мой французский. Мы автоматически заговорили по-английски, - следствие моего невежества и её инстинктивной учтивости. Хочешь кофе?
– спросила она.
Я налила себе чашку кофе и взяла кусок хлеба. Франсуаза протерла очки юбкой и снова надела. Я увидела в линзах свое двойное отражение.
– Ты совсем не такая, какой я тебя представляла, - сказала она.
– Я думала, ты окажешься очень стильной и недосягаемой.
– Она застенчиво улыбнулась, словно сделала мне комплемент. А мне стало обидно. Плюс-минус парочка шрамов и кривоватая стрижка, но я считала, что мои новые ноги, джинсы и одолженное имя дают мне право претендовать на хотя бы слабое подобие стиля Крис.
– Правда?
– сказала я, смущенная
Она положила на тарелку кусочек масла.
– А я тебя немного помню, - сказала она.
– Помню, как мы однажды ходили купаться. И на пикник.
Я страдала. Хоть и непреднамеренно, но она меня оскорбила. Необходимо было срочно посмотреться в зеркало. Проверить, неужели настолько очевидно, что Маргарет Дэвисон до сих пор здесь.
– Пойду отнесу это Maman, - сказала она, поднимая поднос. Я встала открыть дверь. Это движение её напугало. Она уже стояла на одной ноге, чтобы, поставив поднос на колено другой, взяться за ручку двери. Тарелка с маслом соскользнула на пол и разбилась. Кофе разлился по подносу.
– Ой, прости, пожалуйста, - сказала я.
– Все из-за меня.
– Нет, я сама виновата, - возразила она.
Я подняла масло, убрала с него пару осколков фарфора, сняла несколько пятнышек грязи, подула и положила на другое блюдце.
– Так нельзя, - сказала она, испуганно распахнув глаза.
– Почему?
– Оно же с пола, - от ужаса она открыла рот, получилась влажная, розовая, круглая буква "о".
– Ты знаешь об этом, - сказала я, - и я знаю, но кроме нас никто не знает.
Она поджала губы, чтобы не расхохотаться. За стеклами очков расползлись веселые морщинки.
Я дерзко добавила:
– Люди видят только то, что ожидают увидеть.
– И вилкой нарисовала узор на масле.
– Вот, держи.
Она замешкалась в дверях и сказала:
– Мари-Кристин... Не знаю, заинтересует ли это тебя... но чуть позже я еду в город, Maman просила.
– Ой, отлично, - сказала я.
– Мне как раз нужно купить какую-нибудь обувь.
Она чуть не подпрыгнула от радости.
– Тогда через полчасика?
– спросила она.
Когда она ушла, я съела ещё кусок хлеба. Я оглядывала кухню, изучая, что где лежит. И только собралась помыть посуду, как появилась Селеста, одетая в кимоно. Лицо у неё было того бледно-желтого оттенка, который обычно появляется у очень загорелых людей после бессонной ночи.
– О господи, - сказала она, зевая. И села за стол.
– Доброе утро, - сказала я.
– Кофе горячий?
Осталось на донышке. О чем ей и было доложено.
– Я и сама не отказалась бы выпить ещё чашечку, - сказала я. Вообще-то мне не хотелось, но было интересно, кто из нас сдастся первый и возьмет на себя этот труд. Первой сдалась она.
– Хорошо спала?
– вежливо спросила она, наполняя кофеварку.
– Великолепно. Да. А ты?
Она зевнула и провела рукой по волосам, давая понять, что почти не сомкнула глаз.
– Франсуаза отнесла Maman поднос?
– спросила она.
Я сказала, что да, отнесла. А еще, сказала я, отвезла детей в школу. Селеста подняла бровь. О, как я жаждала овладеть этим искусством. Бровями можно выразить намного больше, чем другими частями тела.