Левиафан
Шрифт:
Мэри с восторженным воплем бросается к брату и заключает его в объятия. Радость их встречи наполняет меня теплом. Она не видела Генри несколько лет. Он занятой и успешный человек, все еще полон сил, а мы потихоньку сдаем и впадаем в старческое слабоумие. Все втроем мы направляемся в гостиную. Мэри предлагает брату стакан грушевого сидра, тот охотно соглашается. Генри сбрасывает плащ, садится у огня и, дергая за пальцы перчаток, стягивает их одну задругой. Он небрит, выглядит усталым и обеспокоенным.
— Как добрался? — спрашиваю я.
Генри качает головой и как-то странно хмыкает.
— Я очень спешил, брат. Но мне стоило немалых трудов добраться сюда. Пришлось на целую неделю задержаться в Эксетере [74] — дожидался, пока уляжется буря. — Он потирает озябшие руки и протягивает
74
Город в графстве Девоншир на крупной судоходной реке Экс.
75
Город в графстве Сомерсет, на реке Эйвон.
76
Крупнейший в истории Британских островов шторм, возникший на западе Южной Англии ночью 7 декабря 1703 года и сопровождавшийся громом и молнией при ураганном ветре, дувшем до вечера 8 декабря. Эпицентр шторма находился в районе Северного моря к северу от побережья Дании и перемещался в восточном направлении со скоростью 45 миль в час. Великий шторм был подробно описан в книге Даниэля Дефо «Шторм», вышедшей в 1704 году.
— Сколько народу погибло? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами:
— Никто толком не знает. Тысячи?
— Тысячи…
— Итак, она проснулась, — утвердительно говорит он. Свежее, во всяком случае для мужчины его возраста, лицо Генри делается хмурым. — Я знал. Поэтому и приехал.
Конечно, он знал. С самого первого дня, с первой встречи с Эстер Генри видел ее насквозь. Эта его необыкновенная способность навсегда осталась для нас загадкой, которую мы так и не сумели разгадать. Мэри считала, что годы молчаливого детства, проведенные в доме Люси Беннетт, научили брата особой наблюдательности и умению замечать то, что ускользает от внимания остальных. Вот и сейчас, когда Генри поглядывает на меня острым взглядом, словно ястреб, я невольно задаюсь вопросом — насколько хорошо ему известно, что за мысли бродят у меня в голове?
— Да, — отвечаю я, не вдаваясь в подробности.
— Ты должен действовать, брат, — с той же краткостью произносит Генри.
— Как в прошлый раз?
Его взгляд падает на расстегнутый ворот моей рубахи и густую сеть шрамов у меня на шее, похожих на переплетенные ветви деревьев. Шея Эстер изрезана такими же шрамами. Долгие годы я скрывал их, но теперь, находясь в уединении нашего дома, больше не вижу смысла таиться.
Воспоминания приходят сами собой. Я закрываю глаза и мысленно возвращаюсь к тому далекому дню, когда плыву вместе с Эстер, лежащей у моих ног на дне лодки, в бушующее море. Я вижу частые нитки молний на горизонте. Подозреваю, молний было не так и много, однако память и возраст усиливают образы прошлого. Волны кипят, и хотя я гребу изо всех сил, течение сносит нас обратно к берегу. Лодка почти не сдвигается с места, но зато гроза накатывает стремительно. Вскоре молнии начинают сверкать вокруг нас, они такие ослепительные, что промежутки
Я открываю глаза и возвращаюсь к настоящему. Генри наблюдает за мной с сочувствием, но это холодное сочувствие, потому что мой брат, в отличие от Джона Мильтона, не знает компромиссов.
— Пока она спала, — мрачно изрекает Генри, — она не представляла угрозы, но теперь…
— Нет нужды напоминать мне, — сварливым тоном говорю я. Генри не реагирует. — Полагаешь, все эти годы я не думал, что произойдет, если она очнется? Или считаешь, последние несколько недель, после того как она вернулась, мы с Мэри прожили… — Я замолкаю и безнадежно машу рукой.
Брат продолжает смотреть на меня с сочувствием. И безжалостно выкладывает факты.
— В том-то и дело, что она не вернулась. Эстер по-прежнему далеко. А вот это Существо — да, действительно, оно опять с нами.
— Ты не знаешь ее, — говорю я и внутренне морщусь: моя собственная интонация напоминает нытье старика. — Останься Эстер с нами, вы были бы братом и сестрой. Ты никогда не видел настоящую Эстер. Ее доброта, мягкость, чистота — ты только слышал об этом от меня. А я помню. Помню, какой была моя сестра.
Мэри, которая до сих пор молча сидела перед камином — так близко, что в отблесках пламени кажется, будто вокруг ее белой как снег головы мерцает красноватый ореол, — подает голос:
— Никто не мог бы сделать для Эстер больше, чем ты, Томас. Никто не сомневается в твоей любви к сестре.
Слова жены должны успокоить меня, но они наполняют душу горечью. Я понимаю, что так и не сумел помочь Эстер. Даже попытка оборвать наши с ней жизни закончилась постыдным провалом.
Я качаю головой:
— Не мне решать, когда должна прекратиться жизнь Эстер. Это не в моей власти. Ни у одного человека не должно быть такой власти.
Генри говорит медленно и нараспев, словно выступает перед законодателями нашей страны:
— Я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой [77] .
Я рассмеялся:
— Ты хотел бы, чтобы этим человеком стал я? Предлагаешь надеть королевскую мантию?
Генри улыбнулся в ответ:
77
Цитата из книги Томаса Гоббса «Левиафан». Полностью звучит так: «Я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передаешь ему свое право и санкционируешь все его действия».
Томас Гоббс (1588–1679) — английский философ-материалист, один из основателей современной политической философии, теории общественного договора и теории государственного суверенитета.
— Но ведь кто-то должен носить ее. Иначе страна погрузится в хаос.
— Это всё твои новые модные убеждения, мальчик, — устало вздыхаю я. — На самом деле есть вещи правильные и неправильные, истинные и ложные. И, прежде всего, есть Бог, а не только власть и сила, как бы ни хотелось твоему приятелю, мистеру Гоббсу, убедить нас в обратном. Вот Джон Мильтон понимал это.
Генри слегка склоняет голову в знак признательности своему учителю, а затем, после короткой заминки, говорит:
— Однажды ты не побоялся грести навстречу буре.
Я смотрю на огонь в камине и на потрескивающие поленья. Мэри молчит. Генри ждет.
Мои воспоминания приобретают оттенок полусна-полубреда. Мы с Эстер покачиваемся в лодке на притихшей воде в нескольких ярдах от берега. Я прижимаю сестру к себе. С моих губ слетают слова молитвы, я молюсь о нас, о наших с ней душах. Вспышки молний ослепляют, я вижу их даже сквозь закрытые веки, и каждый раз мой разум наполняется картинами одна страшнее другой. Следующая вспышка заливает мир горячим светом. Больше я ничего не помню до того момента, когда, очнувшись на песке, увидел лицо Мэри. Она сидит подле меня на коленях, прижимает к губам мою ладонь и целует ее, снова и снова. Небо над головой бежит нескончаемой вереницей облаков. Я чувствую сильный запах горелой плоти. Много позже я узнал, что Мэри, моя дорогая Мэри, опалила руки, сбивая пламя с моей груди. Я не могу пошевелить ногами. И я почти оглох, так что слова любви, которые Мэри не устает повторять во все последующие дни и недели, не доходят до моего слуха.