Лев пробуждается
Шрифт:
Худшее было еще впереди – во всяком случае для Хэла, когда уже подползало утро; Древлий Храмовник явился из мрака, словно призрак, и, сделав паузу, чтобы набрать в грудь воздуха, как перед нырком в холодную воду, изрек:
– Нуждаюсь воззвать к твоей подмоге.
Хэла будто морозом обдало.
– Я, как всегда, верен Рослину, – осторожно ответил он и заметил, как голова у старика при этом дернулась. «Ага, значит, я прав, – подумал Хэл. – Он призывает меня как сеньор».
– Прежде нежели мой сын вошел в лета, – медленно проговорил Древлий Храмовник, –
На это Хэл промолчал, хоть этот факт и объяснял многое по поводу присутствия Храмовника при графе Каррикском.
– Егда сын мой созре, аз вверих Рослин ему, отдаше свою душу и длань Господу, – продолжал Храмовник. – И ни разу о том не пожалел – доселе.
Он воззрился на Хэла, поблескивая в свете факела глазами с набрякшими под ними мешками.
– Негоже, абы меня зрели сражающимся за ту али другую сторону, – повел старик дальше. – Но Рослин должен спрыгнуть.
– К Брюсу, – бесцветным тоном обронил Хэл, получив в ответ кивок. – А Путь Сьентклеров? – добавил Хэл, слыша в собственном голосе отчаяние. Путь Сьентклеров заключался в том, чтобы ветви рода имелись и по ту, и по другую сторону конфликта. И чем бы дело ни кончилось – триумфом или разгромом, – Сьентклеры выживали всегда.
Древлий Храмовник покачал головой.
– Сей конфликт чрезчур велик, а Сьентклеры чрезчур поредели суть. На сей раз мы вынуждены спрыгнуть на одну сторону и уповать на Господа.
– Вы желаете, дабы я служил Брюсу вместо вас, – без всякого выражения заявил Хэл. Храмовник кивнул.
Удивляться тут нечему. Рослин связан присягой графу Марчу, Патрику Данбарскому – следовательно, и Хердманстон за ним вослед, – но граф Патрик стакнулся с Длинноногим, а поскольку его сына и внука пленили англичане, Древлий Храмовник склоняется в пользу тех, кто им противостоит.
– Мой отец… – начал было Хэл, но Древлий Храмовник перебил его:
– Дома. Он прислал весточку, иже граф Марч отказывается поспособствовать возвращению мне моих мальчиков. Просто в наказание за мятеж, сказывает он. Граф Каррикский обещал помочь с выкупом.
Ну вот, получай – продан по цене двух человек из Рослина. У Хэла во рту пересохло. Хердманстон поставлен под удар, и отец вместе с ним – однако же Хэл понимал, что Древлий Храмовник положил это на чашу весов – и все равно счел цену приемлемой.
– Значит, мы выступаем – куда? – спросил Хэл, скрепив дело столь же прочно, как отпечатав перстень в воске.
Мгновение Древлий Храмовник казался совершенно раздавленным, и Хэл, уразумев, какое бремя обрушилось на его костлявые плечи, вдруг захотел хоть чем-то его поддержать. Но ложь застряла у него в горле – да и следующие слова Древлего Храмовника все равно обратили бы все в насмешку.
– Эрвин, – произнес тот, и вымученная усмешка раздвинула его белоснежную бороду. – Уж Брюс-то пускается договоритися с мятежниками.
Хэл еще долго глазел в пространство, где был Древлий Храмовник, когда тьма уже поглотила того, пока его не разыскал
– Сиречь мы мятежники? – провозгласил он, разводя руками. – Ей-богу, сие посеет раздор меж нами и вьюношей, который тоже только что просил нашей помощи. Не стану о том поминать.
Граф Бьюкенский находился в сводчатом подвале – самой холодной дыре в Дугласе, ставшей местом упокоения таинственного трупа. В мягком рассеянном свете раннего утра было видно, отчего Брюс побелел, как плат, когда тело от его рывка выскочило из перегноя чуть ли не ему в лицо.
Киркпатрик тоже выглядел оглоушенным, – впрочем, никто не напевает славословия маю при виде полусожранной гнили, несомненно бывшей человеком, да притом явно состоятельным, судя по качеству остатков одеяний и перстням, до сих пор украшающим его полуобглоданные пальцы.
Значит, не грабеж, потому что разбойник снял бы кольца и обшарил бы подмышки и муди, где разумные люди держат большую часть своей крупной монеты. У покойника был кошелек с мелочью в заплечной суме вкупе с чем-то вроде запасной брака, но никакого оружия. Поначалу никто не хотел даже близко подойти к трупу, кроме Киркпатрика, а когда тот его покинул, то заперся с Брюсом.
Брезгливо морщась, Бьюкен принял бремя ответственности на себя и теперь поманил Хэла и Сима Врана к тому месту, где на плитах пола лежали смердящие останки. И медленно проговорил на безупречном английском, дабы понял Сим Вран, скверно разумеющий по-французски:
– Сивый Тэм поглядел, но почти ничего, кроме того, что тот мертв не меньше года, не сказал. Говорит, он всего лишь охотник, но вы сами и Сим Вран – те самые, кто ведает о телах, убиенных насильственно. Я склонен согласиться.
Хэлу пришлось не по душе нежелательное умение, коим пожаловал его Сивый Тэм, равно как не хотелось ему сидеть взаперти с Бьюкеном после событий на охоте и беседы с Древлим Храмовником; но, судя по всему, граф был не настроен, чтобы его планы порушились из-за какого-то мелкопоместного дворянчика из Лотиана и пары великолепных псов. Хэл не мог не восхититься, как тот походя отмахнулся от несостоявшегося кровавого убийства, но не хотел быть накоротке с этим человеком, имеющим предписание охотиться на мятежников на севере, изданное отдаленной грозой в лице короля Эдуарда.
Думал было отказать графу под тем предлогом, что не хочет даже близко подходить к гнойным останкам, но видел лицо Киркпатрика в тот миг, когда поводья Брюса выдрали пугало из земли, а потом во время долгой обратной поездки. Да к тому же любопытство подпортило бы отказ, и без того представляющий собой наглую ложь. Сглотнув, движимый желанием знать, Хэл поглядел на Сима Врана. Тот в ответ лишь пожал плечами.
– Мудрец колеблется, дурак решителен, – со значением проворчал он, а потом, видя, что слова не произвели ни малейшего влияния, последовал за Хэлом к мертвечине, стараясь дышать ртом, чтобы приглушить обоняние.