Летняя королева
Шрифт:
Стоя у кровати, словно совершая богослужение перед алтарем, их поджидал папа Евгений. Его тщедушное маленькое тельце утонуло в белой ризе, расшитой золотом и серебром. В правой руке он держал посох с древним крестом, усыпанным драгоценными камнями, из-за которых золото почти не было видно. Рядом с папой стоял епископ с серебряным сосудом, наполненным святой водой, еще один священник держал наготове пузырек с маслом. Все здесь впитало запах ладана, но особенно кровать, белая с золотом, под стать папскому облачению. В каждой нише, в каждом углублении горели свечи и лампы, источая сладкие ароматы пчелиного воска и эфирного масла, наполняя комнату теплом. Морщинистый лоб Евгения блестел от
– Дети мои, – произнес он, разводя руки в приветственном жесте; взгляд маленьких ярких глазок излучал благожелательность, – это минута возрождения, надежды и плодовитости, одобренная Господом. Я освятил кровать, на которую вы возляжете сегодня как муж и жена, а теперь я благословлю вас, чтобы вам был дарован наследник мужского пола для Франции.
По его знаку Алиенора опустилась на колени, а он дрожащим пальцем нанес ей на лоб крест священным маслом, произнося слова благословения.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа да совершится это, – произнес священник.
Собравшееся духовенство покинуло спальню ровным строем, распевая на ходу, раскачивая кадила и оставляя за собой струйки дыма с божественным запахом ладана.
Алиенора и Людовик остались вдвоем лицом к лицу, два чужих человека, как это было в их первую брачную ночь, и все же между ними пролегли все прошлые годы, полные боли, предательства, измены и оскорблений. Евгений хотел, чтобы они начали сначала, но Алиенора понимала, что это пустая надежда. Она опять ступала на неверный путь. За первой свадебной ночью последовал брак, вскоре превратившийся в тяжкое бремя. Что на этот раз могло измениться к лучшему? Она знала, чего теперь ждать, и от этого было только хуже.
Людовик обнял ее, привлек к себе и поцеловал крест, нанесенный маслом на лоб.
– Если это воля Божья, значит наш долг ее исполнить, – уныло изрек он. – Папа прав. Нам следует отодвинуть личные желания в сторону и вспомнить, что мы король и королева.
Алиенора легла на огромную освященную кровать с бесценным балдахином и надушенными простынями, все еще влажными после окропления святой водой, и почувствовала, что не только ее сердце, а все тело разбито. Как такое могло происходить, когда еще утром она ожидала получить разрешение на развод? Она оставалась безучастной к Людовику, но это лишь возбуждало его, поскольку неподвижная жена – послушная жена, принявшая совет папы, подчинившаяся воле Божьей.
Сама физическая близость оказалась для Алиеноры не слишком противной. Людовик полностью погрузился в свою роль, а поскольку не бывает большего благословения на супружеский долг, чем лично от папы, он без труда его исполнил, не посрамив этих стен и таинства момента. После откинулся на спину, подложив руки под голову, и любовался балдахином с легкой улыбкой на губах.
– Мы еще родим наследника, – сказал он, – и тогда все изменится, вот увидишь.
Алиенора сомневалась. Если она родит сына после этого соития, то все равно те же самые придворные будут создавать те же самые проблемы и отстранять ее от власти. Ко всему прочему она не могла представить, чтобы Людовик регулярно возвращался в супружескую постель. Это продлится какое-то короткое время, пока свежо в памяти наставление папы, а затем прекратится. Она слишком хорошо знала своего мужа. Как только блеск померкнет, Людовик вернется к иным увлечениям.
Больше всего она нуждалась в свободе, но ее опутали очередными цепями.
Глава 35
Париж, декабрь 1150 года
Алиенора не помнила такой холодной зимы. Крепкие морозы начались в конце ноября, а еще через две недели выпал
Королева раздавала подаяния нуждающимся, навещала больных, так же поступал и Людовик. Беды народа не оставляли ее равнодушной, но она понимала, что у каждого своя судьба, как и у нее. Алиенора делала для них все, что могла.
Однажды она прогуливалась с Петрониллой в промерзшем дворцовом саду под яркой зимней луной. На ней был тяжелый плащ, отделанный горностаем, и обувь, утепленная толстой мягкой овечьей шерстью. Петронилла несла горячий камень, обернутый овечьей шкурой. На ее безымянном пальце хвастливо поблескивало кольцо с рубином, чтобы напомнить всему миру, что теперь она официально стала женой Рауля де Вермандуа. Его первая жена умерла, таким образом устранилось препятствие к их браку, и обоих снова приняли в лоно церкви.
Вокруг сестер носились дети, играли в снежки, дразнили друг друга, их голоса звенели хрустальными колокольчиками в неподвижном воздухе. Четырехлетняя дочь Алиеноры, с длинными светлыми волосами и яркими голубыми глазками, ничем не выделялась. Она была худенькая, хрупкая девочка, но за этой внешностью скрывалась энергичность и решительность, позволявшие ей бесстрашно спорить с кузенами Вермандуа. Когда Алиенора уезжала, дочь едва научилась ходить, проводя почти все время на руках, а вернулась она к требовательной длинноногой девчушке. В материнских чувствах словно случился разрыв. Алиенора не испытывала большой привязанности к дочери – слишком долгой оказалась разлука. В ее душе лишь скопилась тоска и сожаление. Сейчас она снова носила ребенка, плод их пребывания в Тускуле по пути домой, но отстранялась и от этого: слишком больно было думать о будущем младенце.
– Все равно нужно признаться Людовику, причем скоро, – сказала Петронилла, когда они остановились у заснеженной скамейки, чтобы посмотреть на спящие клумбы. Алиенора привезла из садов Палермо несколько кустов роз, но они расцветут лишь летом. – Я видела, как он посмотрел на тебя сегодня за обедом, когда ты отказалась от форели с миндалем.
– И тогда он сделает из меня пленницу, – с горечью ответила Алиенора. – В ту же секунду, как услышит, что я ношу ребенка, заточит меня в моей комнате, пришлет целую ораву докторов и священников, приказав им следить за мной днем и ночью. Я уже сейчас едва его выношу. Что же будет, когда он узнает новость? Думаешь, он позволил бы мне прогуляться с тобой в саду? Заявил бы, что ночной воздух может повредить ребенку, а мне следует быть более осторожной. И наверняка обвинил бы меня в небрежности.
– Однако придется ему сказать, – настаивала Петронилла. – Пусть он мужчина, но считать-то он умеет. Ты все время твердишь мне, чтобы я была более практичной.
Алиенора поморщилась:
– Да, но подождем немного. Я хочу воспользоваться еще несколькими днями свободы.
Петронилла прищурилась:
– Ты мне многого недоговариваешь. В твое отсутствие Рауль заглянул в переписку аббата Сугерия. Ты хотела развестись, когда была в Антиохии, и просила об этом по прибытии в Рим. Рауль сказал, что Людовик будет величайшим глупцом в христианском мире, если согласится на развод, потеряв тебя и Аквитанию.