Летняя королева

Чедвик Элизабет

– Я тоже буду молиться за это, – с улыбкой ответил Генрих. – Я как будто побывал на пиру, где мне было позволено только наспех попробовать первое блюдо, после чего оттащили от стола.

Алиенора выгнула брови:

– Значит, вы не утолили голод.

– На этот счет не сомневайтесь.

Он по-хозяйски обнял ее, обретя уверенность всего за два дня, но ей нравилось такое проявление мужских качеств. Гораздо лучше чувствовать себя желанной, чем выслушивать обвинения в том, что ты порочное создание.

Алиенора смотрела, как он ловко вскочил в седло: ему подали свежего коня из ее личных конюшен,

а его заезженный гнедой пока отдыхал. Конь был серый в яблоках, с черной гривой и хвостом. Его спутникам она также предоставила свежих лошадей.

Генрих развернул коня и подъехал к жене:

– Ждите, я вернусь с короной. – Он поднял коня на дыбы в финальном салюте, а затем опустил и умчался галопом, подняв тучу пыли.

После его отъезда Алиенору охватило чувство пустоты. Она вернулась в спальню. Горничные не успели прибраться, и постель была смята. На подушке Генриха все еще виднелся отпечаток его головы. Сверкнул золотистый рыжий волосок, отчего у нее внезапно сжалось в груди. Другое свидетельство его появления в ее жизни в виде вчерашней рубашки и штанов валялось рядом с кроватью на полу. Генрих, безусловно, не отличался аккуратностью и педантизмом, как Людовик. Она наклонилась, подобрала одежду и, прижав к носу, вдохнула кислый мужской запах.

Но уже в следующую минуту отругала себя за то, что замечталась, как девчонка, и бросила одежду с остальным бельем, чтобы отдать прачке.

Глава 46

Париж, лето 1152 года

Людовик посмотрел на свою старшую дочь семи лет. Она стояла на коленях и молилась, крепко зажмурив глаза. Светловолосая, такая же, как он сам, с косичкой, в голубом платьице, со склоненной головкой – просто ангелочек. Но скулы и осанка как у матери. Заметив это, он испытал сожаление.

Король не чувствовал к дочери какой-то особой сильной любви, но был к ней привязан. Мария – хорошая девочка: добросовестно молится, аккуратно шьет и открывает рот, только когда к ней обращаются. Однако она редко попадала в поле его зрения. Визиты в детскую напоминали о том, что Алиенора так и не сумела подарить ему сына, а эти две дочери служили зримым доказательством немилости Божьей. Но сейчас они являлись наследницами Аквитании, поэтому через дочерей он мог претендовать на эту землю.

– Аминь, – произнесла Мария, перекрестилась и поднялась, по-прежнему глядя в пол.

Рядом с ней стоял Генрих, граф Шампани, с которым ее только что обручили. Его брат Тибо, предпринявший неудачную попытку похитить Алиенору по дороге в Пуатье, обручился с маленькой Алисой, которая едва научилась ходить, говорила односложными фразами, а в церковь ее принесла няня.

Из Нотр-Дам королевская процессия торжественно вернулась во дворец, где был дан официальный пир по случаю двух помолвок. Генрих по-доброму обращался с Марией: поцеловав ее в щечку, он наказал ей быть хорошей девочкой и расти быстро, чтобы он мог приветствовать ее в своем доме в качестве графини де Шампань, после чего королевскую дочь повели в детскую вместе с ее младшей сестрой. Будущие мужья, оставшиеся в большом зале, вздохнули свободно, наслаждаясь помолвкой с принцессами Франции и сознанием того, что Аквитания теперь прочно попала

в сферу их влияния.

– Завтра мои дочери отправятся в монастырь Авене, – сообщил будущим мужьям Людовик. – Там их воспитают должным образом, неиспорченными, подходящими в супруги правителей.

Женихи глубокомысленно закивали в ответ. Монастырь – самое лучшее место для воспитания девушек, чистых телом и душой.

– Как дела у господина де Вермандуа? – поинтересовался Генрих. – Я с прискорбием услышал о его болезни.

– Он выздоравливает, – коротко ответил Людовик. – Не сомневаюсь, что скоро вернется на свою службу при дворе.

Рауль занемог сразу после расторжения брака с Петрониллой прошлой осенью и вскоре последовавшим новым браком с Лореттой, сестрой графа Фландрского. По двору тут же поползли многочисленные пикантные слухи, что молодая жена утомляет пожилого мужа, но Людовик старался не обращать на них внимания.

К королю направлялся распорядитель, держа в руке свиток. Людовик кивнул ему с упавшим сердцем. Если во время трапезы королю передавали известия, то всегда только важные – обычно плохие. Он взял письмо, сломал печать, а когда прочел, то побелел.

– Что случилось? – Робер де Дрё в тревоге наклонился к брату.

Людовик скривился:

– Моя бывшая жена вышла замуж за Генриха Анжуйского.

За главным столом воцарилась напряженная тишина.

– Но ведь он в Нормандии! – выпалил Робер. – Он в Барфлёре.

– Судя по этому письму, уже нет. – Людовик сглотнул, чувствуя подступившую тошноту. – Он находится в Пуатье, и моя жена… моя бывшая жена… только что с ним обвенчалась.

– Боже милостивый!

Людовик никак не мог поверить тому, что узнал из письма. С души воротило, когда он вспоминал, как этот юноша появился при дворе. Потупленный взгляд, осторожные, но почтительные манеры, а за всем этим тайный умысел. Представив Алиенору и рыжеволосого анжуйского щенка в одной постели, он почувствовал, что внутри все перевернулось. Как она могла, всего два месяца спустя после развода, с мальчишкой девятнадцати лет? Да еще за его спиной. Стерва, шлюха!

– Они не могут так поступить! – взорвался Робер. – Они главные землевладельцы и должны спросить вашего разрешения на свадьбу. Поскольку ни один из них этого не сделал, их нужно призвать к ответу.

Генрих, граф Шампани, и его брат энергично закивали в знак согласия, поскольку последние события поставили под серьезную угрозу все то, чего они добивались, обручившись с дочерьми Людовика.

– Я вызову их сюда для ответа, – процедил сквозь зубы король.

– Вы думаете, они явятся? – недоверчиво фыркнул Робер. – Вам придется пойти дальше. Их брак родственный. Нужно написать в Рим, пусть к ним применят закон в полной силе.

Людовик кивнул, хотя внутри у него все кипело. Почему она так поступила? Из-за похоти, потому что она испорченная женщина? Или думает, что сможет манипулировать мальчишкой девятнадцати лет, как когда-то проделывала это с ним? Но Генрих Анжуйский, несомненно, страдал манией величия.

– Если они не приедут, я действительно пойду дальше.

– Поверьте мне, не приедут, – сказал Робер. – Лучше действовать раньше, чем позже.

– Я буду действовать, когда сочту нужным, – отрезал Людовик.