Летний дождь
Шрифт:
Дмитрий на вышку полез — смотреть так смотреть. На пыльном чердаке налетел на что-то громоздкое, чертыхнулся:
— Барахла-то допотопного, хоть в музей: прялки-самопрялки…
— Митрий, — вприщур посмотрела вверх бабка Липа, — это ить покойницы Степаниды самопряха-то. Спустил бы ты ее мне-ка…
— Самопряха, самопряха, — ворчал сверху Дмитрий. — Летом прясть вздумала,
— Подай, — сказала Анна,
— На, держи!
Бабка Липа пристроила на завалинку Тришу, осторожно приняла точеную самопряху, крутнула колесико, обрадовалась,
— Вот спасибо-то! Подруженьки ведь моей Степаниды самопряха-то! Память последняя! Вот спасибо!
— Спасибо! — проворчал Дмитрий, слезая с чердака. — Медом потом отдашь!
Бабка Липа даже рот открыла — не ожидала такого оборота.
— Да шутит он, шутит, баба Липа, — вспыхнула от стыда за мужа Анна.
— Другой-то, нормальный-то мужик, за пол-литру нето сторговался бы, а этот! — не могла успокоиться бабка Липа. — Жадён, ну и жаден! Весь в деда, царек!
— Ну, поехали, что ли! — крикнул Анне из кабины Дмитрий.
— Пешком я, езжай! — не сдвинулась с места Анна.
— Во-от, во-от! Дома у тебя дел нету! Снесу избушку, так и знай!
Рванула машина с места. Молчали обе, сидя на крылечке. Бабка Липа машинально на педаль, самопряхи нажимала: крутилось ее колесико. «Передаем арии из оперетт», — трудился неутомимо транзистор Триша.
— Эх, Триша, Триша, к концу, видно, подходит моя оперетта…
И засеменила старуха к избе своей, в одной руке транзистор, в другой — самопряха.
А и дома не могла места найти: все Дмитрий из ума не шел. Да, правду, видно, говорят: яблочко от яблоньки… Деда Царьком величали, так он кулак был, одним словом — алимент. И ко внуку то же прозвание, знать-то, неспроста прильнуло. А дед — сколь вредный был человек! Достукался! Сослали! Где погинул, никто не знает. За Артемия Иванова и выслали. Активист был первый Артемий-то. Вот Царек на него злобу и затаил. Начинил порохом полено и все выжидал, годов без малого десять, когда соседка, жена Артемия, за сухонькими дровишками прибежит. Ходились уж друг ко дружке, забыли вроде про все. И дождался. Да только Артемий-то дока был. Взглянул на полено: что, мол, трещина какая подозрительная? Догадался! Расщепил полено, а там порох! Он к жене: где взяла? Там-то и там-то. Ну, и загремел Царек! «Эх, Анна, Анна, проглядела я тебя. И что скажу на том-то свете подруженьке Степаниде…»
Долго еще сидела Анна на крылечке. Потом обошла кругом обреченную свою избушку, заглянула в старческие глаза-окошки. Как живую, хотелось Анне приласкать избу, прижаться к теплому родному боку. На нижнем бревне стены заметила вдруг капли голубой краски. И вспомнилась Анне мать. А и сохранился-то в памяти всего один теплый весенний день. В красках видела его Анна. Небо голубое с белыми облаками. Подсиненная вода в речке. Сизый лес вдали. И мама красит наличники да ставни в голубое. Анна сидит на зеленой траве, кукушку передразнивает. Та скажет: «Ку-ку», и маленькая Аня в ответ: «Ку-ку!»
Смеется
— Не кукуй, кукушечка, не признакамливайся! Не ровня мы тебе, не подруженьки!
Потом подводит Анну к окошкам:
— Глянь-ка!
От щетки на завалинку, пока она красила, голубые капли нападали, расцвели на земле незабудками,
— Цветочки! — догадывается Анна.
Радуется мать понятливости дочери, обнимает ее, целует, оставляя на лице горько-соленое: видно, знала — последняя это ее весна…
Наверно, и об этом забыла бы Анна — уж очень мала была. Да однажды весной, лет уж двенадцать тогда ей было, высаживала на завалинку цветы, голубые капли на нижнем бревне стены увидела. И вспомнился тот день, да так ясно, будто вчера все было. Убежала тогда Анна в лес, подальше от людей. Запоздало плакала о матери, теперь уже видя ее, ощущая на губах горько-соленое… В те дни и натакалась корешками заняться.
А было так: часто убегала она в то время в лес. Присядет у сосны, затаится в траве-чащобе и, будто слово по слогам, складывает-восстанавливает в памяти тот весенний день. И ничего, бывало, вокруг себя не видела. Один раз не заметила, как на страшное место набрела: прошел, видно, когда-то бурелом полосой, повыворачивал с корнями деревья. Потом земля с них повыветрела, обнажились диковинные лесовики да чудища.
Будто глаза прорезались у Анны. На другой день пришла на то место с пилкой. Долго обходила корни, всматривалась. Да так увлеклась! Как свободная минутка выдастся, она опять над корешками своими затаится — колдует…
…Голубеют незабудками капли на стене избушки, не смыли их снега-дожди.
«А не дам раскатывать домишко! — недобро подумала Анна о муже. — Ни за что не дам!..»
Иногда до своего участка Анна доезжала на машине мужа, если по пути было. Сегодня, как проезжали мимо старого дома, ухмыльнулся Дмитрий:
— Убралась, значит, с покосом, управилась?
— Управилась, — в тон ему ответила Анна, радуясь, что успели мальчишки, сгребли сено, перетаскали к бабке Липе.
— По миру с тобой пойдешь! Другие в дом норовят, а она все из дому, все из дому!
Молчала Анна.
— А на баню там наберется, — кивнув на оставшуюся позади избушку, сказал Дмитрий.
— Далась тебе эта баня! Заладил: то же да по тому же! — отвернулась Анна.
— Да там все углы светятся! И верхний венец совсем сгнил!
— Пускай!
— Пускай! А на баню где я бревна возьму!
— Купи!
— На купило кошка наступила! Ты думаешь, дом мне даром обошелся? В копеечку стал! Где деньги-то?
— В чулане на полке, в твоей старой шапке…
— Раскопала?
— Ты же знаешь, — строго сказала Анна, — мне все равно: где у тебя деньги, сколько…
— Да уж знаю, соришь ими без оглядки!
— …Пыль с полки смахивала, шапка упала. Хоть бы в сберкассу относил.