Летит, летит ракета...
Шрифт:
— Эй, бармен!
— Ни черта себе! — удивился Давид. — Первый незнакомый клиент за год… что за честь такая, интересно… Здесь я, здесь!
Он прошел за стойку. Мужчина смерил его взглядом ничего не выражающих глаз.
— Двойной скотч.
— А ему? — Давид показал на второго.
— А ему не надо, он за рулем… — мужчина говорил по-английски с тяжелым русским акцентом. — Не много у тебя посетителей.
— Не расчесывай рану, — усмехнулся Давид, ставя перед ним стакан.
Мужчина одним махом заглотил виски, одобрительно покрутил головой.
— Повтори, хозяин… — он бросил на стойку
— Спасибо. Приходи каждый день.
Мужчина отрицательно помотал головой.
— Не. Каждый день не могу. Я всего-то на сутки приехал. Друга ищу. Ты тут, наверное, всех знаешь. Русский он. Серебряков. Профессор Серебряков.
— Альександер? — переспросил Давид. — Конечно, знаю. Хороший мужик. Повезло тебе с другом.
Мужчина кивнул и достал еще одну банкноту.
— Объясни, как доехать.
Давид помолчал. Он знал Леночку достаточно близко, чтобы предположить, что о визите подобных крутоплечих друзей Серебряковы предпочли бы быть извещенными заранее. Да и какой друг станет платить столько денег, чтобы узнать дорогу? Друг просто наберет номер на телефоне.
— Что-то ты долго думаешь… — сощурился мужчина. — Неужели так далеко?
— Отчего же, не далеко… — Давид помедлил, соображая как быть. — Знаешь, я лучше тебе нарисую. У нас теперь улицы не освещают, без плана не найти. Погоди, схожу за листком.
Давид Хен улыбнулся, довольный собой. Сейчас он зайдет внутрь и позвонит Серебряковым. Минутное дело. Мужчина смотрел подозрительно, но не возражал.
— Да чего там рисовать? — вдруг крикнул со своего места простодушный Ами. — Это ж просто. По улице направо, последний дом. Да вы по свету смотрите. Тут освещенных домов — раз два и обчелся.
Мужчина не обернулся, но явно расслышал все. Он еще раз смерил хозяина недобрым взглядом, допил виски и вышел, не прощаясь. Машина отъехала. Теперь звонить было поздно: дорога от бара до дома займет у них меньше минуты. Давид вернулся за столик.
— Кто тебя за язык тянул? — сказал он, снова берясь за стакан. — По-твоему, эти гориллы похожи на профессорских друзей? И если они такие друзья, то почему узнают дорогу в баре, а не звонят другу домой?
— Русские… — пояснил Карподкин. — Их всегда хрен поймешь.
Ами Бергер неловко заерзал в кресле.
— Действительно, зачем это я выскочил… дурак, одно слово дурак.
— Наконец-то! — поддержал его диагноз Карподкин. — Я это тебе уже который месяц объясняю, а ты все не веришь.
Лео хихикнул, прикрывая рот рукой. Но Ами и не думал реагировать на болтовню анархистов. Его снедало беспокойство. Снаружи взвыла сирена, как всегда, исключительно некстати. Давид и анархисты вскочили.
— Знаешь что? — решительно сказал Ами, выруливая из-за стола. — Мне все равно туда нужно. Сколько раз собирался заехать, да все откладывал.
Давид пожал плечами.
— Кончай, Ами. Во-первых, давай в укрытие. Во-вторых, не лезь в чужие проблемы. У тебя своих мало? Одно дело — предупредить соседа и совсем другое…
— Хватит, — перебил его Ами. — Я еду туда. Если не перезвоню в течение десяти минут, вызывай полицию.
— Сама приедет, — проворчал Давид, скрываясь за бетонной перегородкой. — Судя
Грохнуло, когда Ами выезжал на тротуар. “Мина, — подумал он. — И действительно в Матарот. Где-то на окраине”.
Руки привычными движениями накручивали колеса. У дома Серебряковых стояла машина — обычная белая “мазда”, каких в округе тысячи, и это могло говорить о стремлении ее хозяев не слишком выделяться на дороге. Хотя, какие они хозяева? Он ведь ясно сказал: “Я всего на сутки приехал”. Ага… на сутки, а машина не арендованная. Угнали, небось. Плохо это выглядит, ох плохо.
Ами заглянул в распахнутую калитку. Дороги назад все равно нет: нужно позвонить от профессора, иначе через пять минут Хен вызовет полицию. Вот будет позорище, если окажется, что тревога ложная! Причем смеяться станут не над Давидом, который заразил его своими подозрениями, а именно над ним, Ами. А может, и черт с ними, пусть смеются? Зачем лезть на рожон? У тебя и оружия-то никакого… да даже и с оружием — много ли навоюешь на инвалидном кресле?
“Вот именно, что на инвалидном кресле, — оборвал он свои сомнения. — Для безногой кочерыжки ты слишком много печешься о собственной жизни. Нашел ценность…”
Ами въехал во двор и быстро двинулся к дому. Все должно было выясниться немедленно, прямо сейчас. Потому что, если это действительно плохие парни, то просто так доехать до двери ему не дадут. Они наверняка оставили кого-то снаружи. Плохие или нет?.. Плохие или нет? Он уже въезжал на площадку перед входом, когда удар сзади по голове дал ясный и очень внушительный ответ на этот вопрос.
РАЗВИЛКА 7
Профессор Александр Владимирович Серебряков был профессиональным советским диссидентом. Пожалуй, этот словесный трехчлен требует пояснения. Или не требует? Честно говоря, эта Седьмая развилка сильно напоминает Четвертую, ту самую, где нас одолевали сомнения по поводу космато-усатого мамонта Хилика Кофмана. Дело в том, что профессор тоже представляет собой тупик, вымирающую ветвь человеческого развития.
Хотя сравнивать его с мамонтом я бы не стал: не та комплекция, да и необходимой косматости не наблюдается. Скорее, субтилен Александр Владимирович, субтилен и лысоват. Но вымирают ведь не одни только мамонты, правда? Хорьки, к примеру, тоже подвержены… да и кто нет? Кто может быть сегодня уверен в своем завтра, а завтра — в послезавтра?
Так или иначе, но профессиональных советских диссидентов становится с годами все меньше и меньше, так что можно с уверенностью утверждать, что скоро их не станет вовсе. Вымрут, как та считалочка про Гагарина, как все, к чему только прилеплено прилагательное “советский”. Наверное, оно жутко ядовитое, это прилагательное, вот что. А иначе как объяснить?
Но проблема тут даже не в тупиковости профессорского типа, а в том, что и в сюжетном отношении знакомиться с ним близко нет ну никакой необходимости. Или почти никакой. Короче, тупик во всех смыслах. А потому, как честный рассказчик, я снова отсылаю самых занятых своих читателей вперед, по стволу, на перекресток, обозначенный “Развилка 7: в гостиной”. Ну, а если кто не прочь поползать и по боковым, никуда не ведущим ветвям, то ему тогда самая дорога сюда, в тупик.