Лестница Ламарка

Алферова Татьяна

– Не усыновить, а удочерить, – поправил Сыч, да и нельзя тебе, вы же разнополые… А зачем тебе это надо? – наконец сообразил представитель власти.

Объяснить Виктор не смог, и они застыли, растерянно глядя друг на друга. Тем временем девочка поднялась на ноги, попыталась шагнуть, покачнулась и ухватилась за рукав Викторовой рубахи.

– Видишь, она даже идти не может. Пойдем ко мне, – голос Виктора набирал силу, как быстротвердеющий цемент, – вызовем фельдшерицу, она посмотрит, составишь свой протокол, что ты, не человек, что ли?

Сыч уважал, когда с ним разговаривали решительно, тогда он прочно знал, что делать, и чувствовал уверенность в завтрашнем дне. Забыв о собственной важности, участковый романтик возглавил процессию к Викторову дому.

Фельдшерица

тетя Дося, проработавшая в поселке сорок лет и лечившая все болезни липовым отваром с водкой, не нашла у ребенка ничего серьезного:

– Истощение у ней, это да, а вот вшей, матушка, нет, слава-те господи. Ну, кровь возьму, на всякий случай, хотя когда еще анализ-то заберут, лаболатория через неделю приедет, – объяснила она Виктору.

– Домна Андреевна, а почему она не говорит ничего? – поинтересовался хозяин.

Тетя Дося поморгала красными безволосыми веками, пожевала в раздумье невидимую нитку:

– Не хочет и не говорит, матушка, кто знает, что ей довелось пережить. Слышать-то слышит. Да не думай, попои ее травками, вот липовым цветом, к примеру, покорми хорошенько, пусть отоспится, глядишь, через недельку оклемается. Но, право слово, не дело ты задумал, где молодому мужику с девчонкой сладить, да еще с подкидышем. Она в жизни-то, поди, больше твоего понимает, – тетя Дося неторопливо оглядела комнату, немного еще подумала и совсем нелогично добавила: – Хотя что ж, чисто у тебя.

Виктор, только что испытавший припадок решительности, не мог так запросто проститься с новым состоянием, потому немножко резко отвечал фельдшерице:

– Домна Андреевна, мы сами как-нибудь разберемся. А вы протокол подпишите, какой надо.

– Какой протокол? Это тебе Сыч протоколы писать будет или ты ему, как договоритесь. А я – что, просто посмотрела девчонку, так, проверила на глазок. Потом ужо, будете оформлять опекунство или не знаю чего, свезете ее в район, там в больничке обследуют чин чином. Да и отберут ее у тебя, отправят в детдом, пока бумаги оформляются.

Сыч расстроенно хлопнул себя по лбу, благо фуражка уверенно покоилась на серванте:

– Правду баба Дося говорит, все одно ее в район везти, пока ты бумаги выправляешь, как я забыл.

Виктор жалобно посмотрел на гостей:

– А если недельку поживет здесь, пока мы узнаем, какие бумаги надо собирать? Ты ведь не знаешь наверняка про бумаги? – обратился он к Сычу. – Вот видишь! Никому хуже не будет. Зачем ребенка мучить, швырять туда-сюда.

– И чего ты привязался к этой идее, оттого что мать недавно похоронил, да? – тактично наседал Сыч.

– Да вы ребенка сперва спросили бы, матушки, что спорите-то? – баба Дося обернулась к девочке, но та спала глубоким сном, почти неразличимая на огромной кушетке, доставшейся Виктору от матери. – А на кого ты ее оставлять будешь, когда на работу пойдешь – обворует еще? – полушепотом адресовалась она к хозяину. И это выглядело как достойное, но явное отступление.

Девочка проспала больше суток. Виктор успел изучить ее лицо и привыкнуть к нему. В ней не было ничего неопрятно-женского, более того, она казалась бесплотной. Про себя Виктор называл ее Виолеттой. Почти всю ночь он не спал, ворочаясь на непривычном кресле-кровати, еще ни разу не раскладывавшемся прежде, и воображал свою совместную жизнь с Виолеттой.

Конечно, сперва надо, чтобы та пришла в себя, поправилась. Бедное дитя, наверное, еще не видело в жизни ничего хорошего. Но в таком возрасте не поздно привить ребенку культуру, если взяться сразу же. Завтра, когда Виолетта проснется, он подаст ей кофе в постель на круглом мамином подносе с цветной финской салфеточкой, теткиным подарком. Нет, кофе нельзя, детям вроде бы нельзя кофе. Какая жалость, а он уже воображал чашку из тонкого фарфора с летящими по краешку розовыми бабочками, старинную маленькую серебряную ложечку и даже молочник с витой ручкой, который еще ни разу не покидал почетного места на верхней полке серванта. Ладно, кофе нельзя. Можно подать ей яйцо всмятку в низенькой стопочке, вполне подойдет как подставка

для яйца, точно, так он и сделает. Предварительно заведет какую-нибудь музыку. Пластинок у него немного, надо завтра сходить в книжный киоск, там бывают пластинки, может, что-то и выберет. Но какой здесь, в поселке, выбор, вот если бы в Москве или Ленинграде. Так. Это все о завтраке. А дальше что? Дальше мысли не шли. Виктор пытался представить еще что-нибудь, например как учит Виолетту шить, но тотчас отвлекался на пышные ночные тучи за окном или шум в трубах: соседка имела обыкновение стирать белье по ночам. Можно было бы подумать о том, как они читают друг другу вслух зимними вечерами, но как раз в этот момент сон сморил его.

Утром, несмотря на слегка поскрипывавшую на "Ригонде" пластинку и безупречно сервированный поднос с яйцом всмятку и тоненькими кусочками булки, поджаренной до золотистой корочки, Виолетта не желала просыпаться. Виктор, испытывая легкое раздражение, съел яйцо сам и отправился на работу, попросив соседку, ту самую, что стирала белье по ночам, заглянуть к нему через пару часов и проведать девочку.

В лаборатории его встретили как заслуженного народного героя. Новость о подвиге Виктора завладела поселком спустя полчаса после начала подвига, владела всю ночь и сейчас ждала подкрепления свежей информацией. Начальник, выглянув из комариного по размерам кабинетика, легко растолкал сгрудившихся вокруг Виктора сотрудников и увлек того, слегка ошалевшего, к себе. Разом Виктор получил несколько чудесных предложений: написать заявление на материальную помощь, не стесняться впредь использовать скользящий график – мало ли, придется отлучаться домой к ребенку или приходить позже, и внеочередной талон на "праздничный" набор продуктов в столовой. Элька, дожидавшаяся под дверью, кинулась навстречу, словно не было между ними никакого отчуждения, никакой неловкости. Прижимая Виктора к стене горячим наливающимся животом, Элька принялась выспрашивать, какая одежда для девочки нужна в первую очередь, и, не получая ответа, сама же и отвечала, попутно обещая, что то и то она достанет, а за прочим можно обратиться к Свете, чья дочка примерно такого же возраста, найдется же лишнее! Сотрудники из смежных лабораторий и даже из хозяйственной части заходили, чтобы сказать Виктору что-нибудь хорошее или просто посмотреть на него. К обеду, не выдержав натиска сочащихся чадолюбием сослуживцев, Виктор решил воспользоваться скользящим графиком и сбежал домой.

Дверь открыла оживленная соседка Татьяна, сообщив, что они с Милочкой уже поели и помылись в ванне.

– Какая Милочка, – возопил Виктор, – ее зовут Виолетта!

– Да нет же, Милочка, сама мне сказала, но говорит плохо, может, не умеет по-нашему. Заниматься с ней надо, ну я тебе помогу, на меня можно рассчитывать. Возьмешь в гувернантки? – соседка тарахтела, точно ее стиральная машина по ночам.

Татьяниных вопросов Виктор боялся больше всего на свете, она могла спрашивать одно и то же до тех пор, пока не получала ответ, который ей нравился. Приглашая утром соседку, он начисто забыл о ее неуемной любознательности и сейчас прикидывал, осталась ли незамеченной свежесметанная рубашка, висевшая на стуле за шкафом. Забыл спрятать, растяпа, да еще под впечатлением от Элькиных разговоров размечтался, как они с Виолеттой станут шить на нее платьица, как он научит девочку строить выкройку, рассчитывать вытачки и пройму. Имя Мила взбесившимися ножницами отстригало чудесную мечту о девочке в сарафане с лиловыми оборками.

– Спасибо, Татьяна, извини, у меня мало времени, так что пока иди к себе, – с оголтелой находчивостью Виктор оттеснил женщину на лестничную площадку и захлопнул дверь.

Девочка с влажными, волнистыми после мытья волосами сидела на кушетке, опасливо кутаясь в огромный халат болотной расцветки, несомненно, соседкин. Ее руки с тонкими темными пальцами, похожие на лягушек, то выпрыгивали, то прятались под вытертой фланелью.

– Ну здравствуй, – смущаясь, произнес Виктор. – Будешь у меня жить? – и, не дождавшись ответа, поинтересовался: – Так как же тебя зовут?