Лестница грез
Шрифт:
А ваш яблочный сок, продолжала кричать плановичка, никого не волнует. Доставайте томатный, где хотите. Помидоры больше не поступают, цех линию свернул.
В глазах моей начальницы в мою сторону сверкнули две молнии, и тут же раздался гром:
– Катись отсюда, чтобы я тебя не видела.
Я за свою сумочку и дёру. У самого забора меня окликнул Артём:
– Стой, дай сигаретку и слушай сюда. На эти понты дешёвые не поддавайся, не хнычь. Я кому сказал. Та цаца с планового пузыри пускала, чтобы с наших гавриков побольше содрать. Как отоварится, расцелуются, и всё будет путём. Над тобой же посмеются. Говнюки недорезанные. Чтобы та Лилька
– Артём Петрович, так она же Лейбзону нажаловалась.
Грузчик рассмеялся:
– Хоть для тебя я Артём Петрович, меня никто здесь так уважительно не называет, спасибо, дочка. Лейбзон ту Лильку, видать, с ходу на место поставил. Ещё воткнул ей по первое число. Он без всяких бумажек знает, что к чему. Это же Лейбзон! У него же голова еврейская, мозгами набита, очень уважаю. Мне без разницы, кто ты: хохол, москаль, маланец, по башке ценю людей. Что я рассусолился, беги, малая, домой, не переживай. И не боись, в округе все знают: если что, Костя Хипиш за тебя посчитается.
Я бежала по Артиллерийскому переулку, дрожа не столько от страха, сколько от уже начинающей утренней и вечерней сырости. Днём ещё солнышко пригревает, а вот вечера совсем холодные, ветреные. Бабкины прогнозы изредка да оправдываются. Утром в шесть часов слушает «точку», и какую погоду передают по Москве, такая через два дня будет в Одессе. Это её личные наблюдения. Правда, она сама прогноз корректирует, прибавляет пару градусов, только с ветром не всегда угадывает, что случится, если он с северного повернёт на южный или наоборот. Алка просит бабку вообще перевернуть пластинку и тошнить о чём-нибудь другом.
Бабка смотрит на нас поверх очков немигающим взглядом. Настырность ее не имеет предела: в нашем аду самое безопасное говорить о погоде, если о чем-то другом, как спички вспыхиваете.
Алка ей ещё отвечает, я вообще молчу. Эти разговоры вместо утренней зарядки - бесплатное приложение к манной каше и какао. Я понимаю, это мне её родительское напутствие на новый рабочий день.
Всё, горячий сезон окончился, с планом завоза и закладки справились, с ноября начинается обычный график. А это значит, на работу надо приходить не к семи утра, а к восьми и заканчивать в пять. Теперь наконец смогу погулять с подружками, по которым соскучилась, в конце концов выспаться. Какая красота! И утро сегодня, несмотря на ранний час, тёплое, я лечу в драповом новом костюмчике. Узкая юбка от моего бега наэлектризовалась и даже пощипывает мышцы на бёдрах сквозь нейлоновые чулочки. Юбка еще и короткая, в таком наряде я ни разу не показывалась на базе. Ну и пусть смотрят, как моя сестрица повторяет: смотреть, любить и нравиться никому не запрещается!
Надоел мне мой маскарад. Все эти месяцы ходила в одной и той же студенческой юбке, закрывающей колени, сшитой специально для экзаменов. Приходила, напяливала синий халат - и целый день в нем. Всё о’кей, удобно.
У раскрытого настежь склада столкнулась с Артемом, он от неожиданного моего вида присвистнул:
– Опана! Ты куда так выпендрилась? Сейчас в Ильичёвск за товаром поедешь.
– Это в честь чего?
– я обалдела.
– За особые заслуги перед партией и правительством. Экспедиторша
Как я ни пыталась отбрыкаться - не могу, не знаю, никогда там не была, наконец, не моя эта работа, - ничего не получилось. Эдельмана как подменили; то называл меня «деточка», а здесь как разорётся пуще плановички: как миленькая поедешь, на тебя уже доверенность оформили. Материала, что ли, на юбчонку не хватило? Можешь к Лейбзону не бежать, это он распорядился. Не поедешь - простой машины за твой счёт.
Так вот для чего накануне у меня паспорт истребовали, чтобы эту доверенность на мое имя сварганить, и теперь не отвертеться.
Шофёр подвернулся какой-то неопрятный, пропахший дешёвым табаком, бензином и просто грязью, к тому же еще и необщительный. Все мои вопросы повисли в воздухе без ответа. За эти месяцы много водителей примелькалось в лицо. А этого первый раз вижу. Неприятно стало.
Едем вдоль полей колхоза Карла Либкнехта, где я в прошлом году практику проходила, в параллель с маршрутом 29-го трамвая. Водитель время от времени плюёт в открытое окно. Я стараюсь подтянуть свою юбочку, коленки прикрываю сумочкой. Из своего окошка вижу плантации виноградников, ровненькими линиями уходящие к самому горизонту. Урожай уже собран, листья опали, лозы подрезаны, и теперь они торчат из влажной земли, как чёрные руки привидений с оттопыренными уродливыми клешнями. На этом фоне пейзаж напоминает какую-то планету из фильма ужасов. Ещё погода как назло испортилась. Беспросветные тучи и первые капли начали бить по пыльному стеклу. Бабкин прогноз оправдался, а у меня даже нет с собой зонта. Шофёр психует, выспрашивает у меня дорогу. Пытаюсь объяснить, что сама первый раз сюда еду, не хочет слушать.
Покрутившись, подъехали к Ильичёвскому порту даже без языка до Киева. А дальше куда? Жлоб водитель и не подумал выйти спросить, сидит в кабине, будто его цепью приковали. Пришлось мне в своих туфельках-лодочках, водрузив на голову сумочку, прыгать по лужам, толкаться во все двери и узнавать. Конечно, мы не туда приехали, нужно обратно выскочить на трассу и не проморгать указатель. Когда, наконец, нашли, выяснилось, что надо возвращаться туда, где мы были первый раз, там сначала оформляют все документы, а уж потом ехать сюда получать.
Опять чертыхания шофера, ему наплевать, что я вся вымокла, дрожу от холода, к тому же, пока катали туда-обратно, попали в обеденный перерыв. Зато после него я была первой. Что я подписывала, убей бог, не знаю. Схватила бумаги, сунула их в сумку, и мы помчались на склад. Таких складов я, по правде, ещё не видела. Махина, в которой ездят машины. При въезде прошли все процедуры: осмотр, взвешивание и только к четырём часам стали под погрузку. Ананасовый сок в железных банках в картонной таре нам так стремительно накидали, что еле поспевала просчитывать количество ящиков.
Эстакада склада продувалась всеми ветрами, но я не замечала, даже одежда на мне просохла. Еще немного подождала, когда выдадут документы, потом всеми своими промерзшими костями влезла в тёплую кабину, не чувствуя уже ни её вони, ни на грязи - наплевать, и мы отправились в обратный путь. В полной темноте вернулись на Хуторскую. Артём, не стесняясь, покрыл меня матом на чём свет стоит, что так долго. Потом набросился на водителя, тот оправдывался: я-то при чем, сами послали приёбнутую по всем статьям, куклу безмозглую.