Лесные дали
Шрифт:
– А вы бы лучше, товарищ начальник, о туристах подумали, позаботились. Вон, как это делают в Прибалтике, - бросил им вдогонку турист.
В машине Виноградов оживился, расспрашивал Серегина о работе, о нуждах, попросил показать рисунки, решив заодно навестить старика Рожнова - заслуженного лесника и беспокойного пенсионера. Возле оврага и молоденьких кедров вышли из машины. Погорельцев изрек древнюю как мир истину:
– И все-таки жаль, что мы, лесоводы, не можем любоваться плодами своих рук. Представляю, каким будет этот бор через полсотни лет! А Рожнов его не увидит. Жаль.
–
– Грозят нанять бульдозер и зарыть траншею, - ответил Ярослав.
Афанасий Васильевич обрадовался нежданным гостям. Леля на этот случай запер в чулан: пес почему-то сильно недолюбливал лесничего, должно быть, считал, что его хозяином-повелителем никто не может повелевать. Пока гости в доме рассматривали этюды Ярослава, старик накрыл столик во дворе под тремя молодыми пушистыми кедрами: мед в сотах, жареные подберезовики, зеленый лук…
Виноградову понравилась живопись Ярослава. "Этот парень любит лес", - размышлял он про себя, рассматривая яркие, хотя и незатейливые, пейзажи. Неожиданно появилась настораживающая мысль: "А ведь это требует времени. Как строить дом, так не трожьте нас, не мешайте исполнять прямые служебные обязанности". Поинтересовался, сколько времени уходит на этюд.
– Как когда. Час, иногда два, - ответил Ярослав, и Виноградову стало совестно за свои подозрения. Чтобы загладить неловкость, сказал поощрительно:
– Надо, чтоб вот так каждый лесник…
Погорельцев неправильно понял мысль, деликатно возразил:
– Невозможно это. Разве Рожнов плохой лесник? А рисовать он же не может. Таланту нет.
– Я не об этом. Я говорю: надо, чтоб каждый лесник вот так лес любил. А не любишь - ищи работу в другом месте.
Погорельцев принял упрек на себя, покраснел и сказал обиженно:
– И уходят. В прошлом году Быков ушел на завод. Работает от и до. Два выходных в неделю. Зарабатывает в два раза больше, чем у нас.
– Значит, твой Быков лес не любил, - категорично бросил Виноградов.
– Вроде этого Хмелько.
– И Хмелько уйдет, - сказал Погорельцев.
– Никуда Хмелько не уйдет, - возразил Ярослав.
– Лес он не любит, это верно. Зато коров своих ценит. А где еще он будет иметь такой сенокос?
Разговор принял нежелательный для Погорельцева оборот, и он стал восхищаться картинами Ярослава, заметив совсем не между прочим, что Петр Владимирович любитель живописи. Бесхитростный Серегин не понял намека, и Погорельцев шепнул ему:
– Подари Петру Владимировичу картинку, не жадничай.
Ярослав смутился: он не жадничал, он не находил удобным предлагать свои работы в подарок.
– Пожалуйста, выбирайте, я с удовольствием, - вполголоса ответил он.
– Петр Владимирович, Ярослав Андреевич предлагает нам на выбор по картинке.
Виноградов не ожидал этого и сказал, переведя взгляд на Погорельцева:
– А это не будет грабеж с нашей стороны?
– Да что вы, - краснея, ответил Ярослав.
– Пожалуйста, вам какой нравится?
Глаза у Виноградова разбежались по стенам. Остановились на одном этюде: сосновый бор освещен заходящим солнцем. На фоне
– Люблю сосны, - пояснил свой выбор Виноградов.
– В них есть что-то благородное, высокое и вечное. Да, да, именно вечное.
Ярослав не ожидал от Виноградова таких высоких слов. Директор лесхоза ему определенно нравился. А вот Погорельцева он сегодня увидел совсем другим. Куда девались его апломб, невозмутимая самоуверенность, выдержка и медлительная важность! Даже ростом сегодня он казался меньше рядом со своим начальством
Для себя Погорельцев выбрал этюд, написанный Ярославом совсем недавно, - зеленая опушка березовой рощи. На переднем плане - пестрая, в цветении поляна. Но Ярослав втайне дарил не Валентину Георгиевичу, а его жене. Ему хотелось своим подарком напомнить Алле о том, что их связывало.
– Пейзаж мой у вас уже есть. Возьмите лучше цветы.
– Он снял со стены написанный букет ландышей. Замена пришлась по душе Валентину Георгиевичу.
– Хороши. А? Как живые, - восторгался лесничий.
– Жене моей понравится. Она у меня любит цветы. И эти, как их, ландыши. Представьте себе, давно стоит в вазе букет. Уже завяли - высохли. Я говорю, выбрось их, замени другими. Нет, не делает. Любит ландыши.
– Вот и хорошо: эти не завянут, - сказал Ярослав.
Афанасий Васильевич приглашал гостей к столу.
Алла давно жила такой временной жизнью, в ожидании больших перемен, которые представляла себе лишь смутно. Но это не было будущее Погорельцева, видевшего себя за баранкой собственного "Москвича". Будущий "Москвич" не волновал и не радовал Аллу. Она думала о нем с безразличием человека, которому все равно, в каком доме жить - в деревянном, кирпичном или блочном, - была бы крыша над головой. Потому и к перспективе переехать в город, где муж будет преподавать в лесном техникуме, она относилась равнодушно. И, пожалуй, единственное, чего ей недоставало в жизни, - это ребенка. Прошло пять лет их супружеской жизни, а детей не было. Врачи успокаивали, говорили, что со временем все образуется и дети у них будут. И если и позволяла Алла себе о чем-либо мечтать, так это о ребенке, который придаст ее жизни новый смысл и совсем иной интерес.
С Погорельцевым у Аллы установились те странные отношения супружеского долга, обязанностей, которые еще встречаются в иных семьях и выражаются неновой и немудреной формулой: "Любовь проходит, остается уважение".
Валентин Погорельцев когда-то любил свою жену, гордился ее красотой, искал ее нежности и ласки и, не получив их, довольствовался долгом и уважением. В первые годы замужества Алла, пожалуй, больше чем уважала своего мужа, быть может, даже и любила той недолгой любовью, которая с необъяснимой поспешностью переходит в уважение, как превращается в уксус неумело хранимое вино. Ювелир безошибочно отличает подлинный алмаз от фальшивого. Но не было и нет на свете такого ювелира, который бы мог с точностью сказать: вот это любовь, а это - просто увлечение. Человечество еще не изобрело электронно-вычислительного аппарата, который мог бы с гарантийной точностью отличить настоящую любовь от мнимой.