Лесные дали
Шрифт:
– Знаете, о чем говорил Виноградов?
– Это знать совсем нетрудно.
– Пародируя речь директора лесхоза, Алла продолжала: - "Мы еще не научились работать с полной отдачей… У лесников притупилось чувство ответственности за порученное государственной важности дело. Лес - народное достояние, и за него мы ответственны перед народом".
– Все правильно, - рассмеялся Ярослав.
– Ну, а я, о чем я говорил - расскажите.
– Вы говорили очень хорошо. Вы дело говорили. И всем понравилась ваша спокойная убежденность. В общем, вы правильно выступили.
– Это говорилось так серьезно, что и впрямь
Ярославу понравилась ее невинная игра, и он сказал:
– А вы действительно ясновидица.
– Или по-простонародному - колдунья, - улыбаясь, добавила Алла.
– Да, именно колдунья, - сказал Ярослав уже другим тоном.
– Околдовали вы меня…
Произнеси Ярослав эти слова полушутя, с улыбкой, и Алла отозвалась бы так же. Но в дрогнувшем голосе Ярослава и во взгляде, открытом и честном, Алла увидела страх, мольбу, решимость. Его вдруг побледневшее лицо было напряжено, и от этого напряжения вздрагивала верхняя губа. Полагаясь на свое чутье и на его такт, Алла подошла к нему, положила свою руку ему на плечо, тихо покачивая головой, будто говоря: нет, это не колдовство, это что-то другое. Ее горячая рука жгла его плечо, и этот огонь разливался по всему телу. Он ощутил, как неумолимая сила влечет его к ней и он уже не в состоянии проявиться Ему хотелось коснуться ее руки, лица, волос, ее легкого платья, которое вызывающе обтягивало стройную фигуру. Только коснуться.
Осторожно он дотронулся до букета фиалок, который Алла держала в опущенной руке, затем бережно взял ее руку и поднес к своему лицу, будто хотел испить аромата цветов, и робко коснулся губами ее пальцев. Алла не отстранила руку от его губ, не сняла руку с его плеча, она погрузилась в какой-то туман, когда взбудораженные чувства жаждут сладкого безумия. Она положила голову ему на плечо, и Ярослав ощутил запах ее волос, которые касались его лица, глаз, ресниц. Он слышал ее частое дыхание и тихие, нежные, как лепестки цветов, ее слова:
– Милый… Не нужно… Мы теряем голову. Не нужно, Слава…
Она впервые назвала его так. Ярослава точно бил озноб. Ему казалось, что все это дивный сон, и он боялся пробуждения. Алла незаметно отстранила свои руки…
Они медленно шли по лесу рядом, так что руки их соприкасались, и это прикосновение волновало обоих. Ярослав боялся обидеть ее не то что недостойным, легкомысленным поступком, но даже словом, жестом; для него Алла была воплощением чистоты, и такое сокровище принадлежит Погорельцеву - это нелепо, несправедливо.
– Завтра лесничий спросит меня, почему я сбежал с совещания.
– И что ты ему ответишь?
– Скажу, что спешил на свидание… с Аллой Петровной.
– Ты с ума сошел!
– воскликнула Алла, делая серьезное лицо.
– А как же быть?
– Ярослав остановился и посмотрел ей в лицо долгим тающим взглядом.
– Лгать?.. Противно. Неужели нельзя жить без лжи!
– Есть святая ложь. Ты слышал о такой?
– Алла опять коснулась его руки и точно током ударила Ярослава. "Святая, - мысленно произнес он, не сводя с нее глаз.
– Это ты святая, чудесная, несравненная". А вслух сказал:
– Ложь есть ложь, грешная она или святая, - как их различить? Противно. Но ничего не поделаешь: жизнь, она всему научит.
Алла почувствовала неловкость и терзалась
– Ты расстроена?
– Нет… Мне хорошо. Мне кажется, я только-только начинаю жить, видеть мир, видеть и понимать прекрасное. Странно. А если б я тебя не встретила?.. Странно… Ты понимаешь, Слава, этого нельзя объяснить. Вот живет человек, что-то делает, ходит на работу, готовит пищу, смотрит телевизор, читает газеты, книги. Чувствует, что где-то есть другая жизнь, не такая, интересная. До того интересная, что даже не верится. А раз не верится, то и желания нет, мечты о другой жизни нет. Понимаешь? Как будто все хорошо - ровно, гладко. Крыша над головой, в доме все необходимое или даже достаток. Муж не алкоголик, не лют, скандалов не устраивает, уважает тебя, а возможно, и любит по-своему. Живешь так, по принципу - день до вечера. В будни ждешь праздников. А приходят праздники, я уже не говорю о выходных, которые - те же будни, так вот, приходят праздники, и ты их не чувствуешь. Гулянки, концерты, гости - это все внешние атрибуты, видимость, формальные приметы праздника. А на душе - будни.
– Не у всех же так, - осторожно заметил Ярослав.
– Я говорю о себе. У всех по-разному складывается жизнь, и каждый по-своему ее воспринимает. А вот скажи, Слава, можно так, чтоб на душе всегда был праздник? И в самые что ни есть будничные будни?
– Нужно. Так должно быть. Это и есть жизнь, - ответил он глухо.
– Праздник - это, наверно, когда душа поет, когда веришь людям и разделяешь их радость и горе, когда рядом с тобой человек, друг, без которого ты не можешь жить… Наверно, это и есть счастье. Так?
Она остановилась, и вновь их руки соприкоснулись. Сейчас перед ним была не строгая учительница, а девчонка, сбежавшая с выпускного школьного бала. И он уже не робел перед ней.
А весна буйствовала на небе и на земле, она стремительно шла к своей вершине, и лето готовилось принять от нее эстафету. Алла и Ярослав сердцами слушали и тонко понимали музыку весны, наслаждаясь извечным праздником, которого они наконец дождались.
Они вышли к делянке молодого сосняка; на фоне густо зеленеющей, почти темной рамени сосны отливали голубым лоснящимся цветом. Терпко пахло хвоей и солнцем. Деревья дремали в предвечерней истоме. В чаще верещал зяблик.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЛЕТО
Цвела рожь. Сизые, как оперенье голубя, волны плавно катились вдаль, к голубой опушке молодого сосняка, и не разбивались с ходу, а тихо гасли, исчезая бесследно в мохнатой хвойной пучине. Сверху, над муаровой зыбью, сверкая в солнечных отблесках и колыхаясь, висела сиреневая дымка пыльцы, пахнущей летними грозами и теплыми дождями. Все двигалось ритмично и слаженно, рождая в душе музыку, раздольную и проникновенную, как Первая симфония Калинникова.