Лесные дали

Шевцов Иван Михайлович

–  Ну, приготовились! Раз, два - начали!

И, лихо ударив не очень проворными короткими пальцами по клавишам, с маху растягивал мехи. Тогда Сильва, запрокинув голову и смешно, по-петушиному, закатив глаза, начинала завывать в такт мелодии. Выла старательно, самозабвенно, с чувством. И было в ее собачьем, таком неестественном пении что-то смешное и жутковатое, как дерзкий вызов самой природе. Казалось, еще одно усилие, и она запоет уже человеческим голосом. Лесники подсмеивались:

–  Тебе бы с ней в Москву, в цирк.

–  На телявивденье, на ка-вэ-нэ, - говорил Афанасий Васильевич,

мастер коверкать слова.

–  А то нет, - подхватывал Иван Чупров.
– Да хоть куда, хоть на ка-вэ-нэ, хоть в цирк: не подкачает.

–  Не человек, тварь ведь, а все понимает. А?
– удивлялся Хмелько.
– Вот откуда такое понятие? Кто ее научил? Сама ведь догадалась. Значит, умна. То-то и оно.
– И заключал: - Что собака, что лошадь - самые умные животные.

Чур их не слушал, он был серьезен, артистически важен. Таким он нравился Ярославу.

Филипп Хмелько Серегину казался человеком добрым, покладистым, но каким-то бесхребетным, слабохарактерным, хоть и одаренным так называемой мужицкой хитрецой, которую часто путают с практичностью эгоистичного приспособленца. В приспособленце всегда живет лакей с его угодливостью и алчностью. Было что-то холуйское и в характере Филиппа Хмелько, но эту черту Ярослав обнаружил в нем несколько позже.

Что же касается лесничего, то о нем у Ярослава еще не сложилось определенного мнения. Было в нем что-то неуловимое, неустойчивое.

Воскресное утро в конце февраля выдалось ясное, звонкое; иней нарядил лес в сверкающие одежды, нежно-розовые, прозрачные на солнце. Ветра не было, мороз небольшой - градусов восемь. Снег лежал прочным настом, и по ночам по нему можно было ходить, не проваливаясь, даже без лыж. А на лыжах и днем катись где душе угодно по гладкой сверкающей поверхности серебристого панциря.

Ярослав сразу после завтрака взял этюдник, два листа картона, стал на лыжи и помчался в сторону Словеней с намерением написать березовую аллею, что в полутора километрах от села.

Не часто бывает такой наст, иной год продержится лишь неделю-другую. Легко скользят лыжи по крепкому снежному панцирю, оставляя едва заметный сверкающий след. Суетятся синицы, справляют свадьбы, тенькают, насвистывают свой несложный мотив. Они первыми из птиц оповещают: солнце - на лето, зима - на мороз. Еще будут февральские морозы и мартовские метели, но на солнце уже пахнет весной.

А вот и березовая аллея - проторенный санный путь, по которому колхозники из Словеней ездят к стогам сена. Высокие стройные березы стоят лебедями. Под ними палевый на горбинке, голубой в санной колее снег; над ним синее-синее, необыкновенной чистоты небо и на фоне его кружева березовых ветвей. Они сверкают и переливаются розовым блеском. Ярослав останавливается и, опершись на лыжные палки, с восторгом смотрит на березы, на небо, на дорогу и чистое поле. Снега - тоже разные: желтоватые, розовые, голубые и даже синие - в тени. Стволы берез - розовые, в черных пятнах. Кроны - сверкающий нимб. Как их написать, этот ажурный искристый блеск? А солнце поднимается все выше, самые верхушки берез начинают таять, медленно, со звоном роняя хрусталики. Обнаженные ветки - сиреневого цвета. Надо спешить.

Ярослав

снимает лыжи, расставляет этюдник, пробует краски. Сначала - березы и дорогу, небо и снега - потом. Легкий и быстрый рисунок. Нет, нужен фон, цветовое соотношение. Ложатся белила на нижнюю половину картона, а вверху синее-синее небо и четкая линия горизонта между ними. Какой простор! Оживают краски. Березовый ствол, снега, дорога, небо. Это нелегко, это очень сложно - передать, чтоб вот так, от одного взгляда дух захватывало. Но самое трудное - хрустальная крона. Она создает настроение, она - гвоздь картины. Но она не дается. Никак. Значит, нет остроты глаз, утонченного чувства цвета и света. Или опыта нет? Спокойно, не все сразу - опыт дело наживное, со временем придет. И пишешь ты для себя, для души, потому что тебе это нравится.

А солнце все выше и выше, и снега меняют оттенки, и все больше оголяются кроны. Гляди, а там, в стороне села, на дороге - что за цветное пятно? Да это, кажется, человек на лыжах, похоже, девушка. И все ближе, ближе. Красные брюки, красная шапочка, белый с черным орнаментом свитер и красные точки - варежки. Ее появление кстати - это оживит этюд. Спеши, Ярослав, набросай общий силуэт. А вот и она - раскрасневшаяся, улыбчивая.

–  Здравствуйте, Роза!
– Ярослав рад ее видеть.

–  Вы?
– она делает удивленные глаза.
– Где вы пропадаете? Почему не кажетесь? А мы подумали было, что вас волки съели на вашем глухом хуторе.

–  Кто это "мы"?
– Ярослав смотрит на девушку - она кажется ему гораздо интересней, чем тогда, в первую встречу под Новый год.

–  Мы - это значит я, Алла Петровна и председатель.

–  С Кузьмой Никитичем мы недавно виделись. Он что-то ничего не говорил насчет волков.

–  Он-то да, а вот мы с Аллой по вас в самом деле соскучились.

Что-то дрогнуло, всколыхнулось в нем тревожное и приятное, имя это сладким замирающим эхом отозвалось в душе - Алла… соскучилась. Неужто правда? Да, они не встречались с той новогодней ночи. Он с благодарностью смотрит на неожиданного курьера доброй вести, а Роза, обойдя вокруг, уже рассматривает этюд, восторгаясь вслух:

–  Ой, какое чудо! Первый раз вижу, как рисуют А вы художник, настоящий. Вы что кончали?

–  Среднюю школу.

–  И все?

–  И все. Если не считать трех лет службы на пограничной заставе

–  Значит, у вас талант. От бога.

Он не отвечает. Он немножко растерян. Не знает, что ему делать, как вести себя: продолжать писать этюд и разговаривать с девушкой? А она бойко:

–  Что вы не спросите, как я живу?

–  Еще не успел. Рассказывайте. А я, с вашего позволения, буду писать. Хорошо?

–  О чем рассказывать?
– она смотрит на него в упор хитрющими глазами.

–  Как живете, например.

–  А-а-а. Живу, как видите. Все так же - одиноко.

–  Скучаете?

–  Редко. Времени нет. А вы?

–  Временами.

И опять неловкое молчание. Потом она:

–  Что вы не спросите, далеко ли я путь держу?

Он уже настроил себя на полуиронический, шутливый тон:

–  Не все сразу. Так далеко ли?

–  К вам на хутор. Лично к вам.

–  Польщен, хотя и не очень верю.