Лесной дом
Шрифт:
– Да кто посмел!!!
– Лисовский зашелся рыком.
– Запорю!!!
Причина падения - лохматая кошка дымчатой масти - как ни в чем не бывало вылизывала заднюю лапу и зыркала исподлобъя.
И откуда кошка взялась? Отродясь в доме их не было...
Дверь распахнулась, на пороге стоял в одной исподней рубахе и портах верный Филимон, держа в руке канделябр с тремя толстыми свечками.
– А ну, посвети в тот угол, да-да, что там? Да, да, туда, а ну, левее свети! Да повыше, а не себе под нос! НЕТ
– Нет, барин. А кому там быть-то?
– Филимон, задумчиво глядя на сидящего на полу барина, поскреб бороду.
– А...
– Лисовский махнул рукой, да и черт с ним, может, привиделось.
– Ты это, кошку поймай да выкинь на двор.
– Каку-таку кошку, барин?
– Эту!
– Лисовский кивнул в сторону, где негодница сию минуту вылизывалась, и обомлел: на месте кошки валялся Аришкин платок, весь в пятнах крови.
– Эко, барин, кошмарит тебя...- Филимон перекрестился.
– Пить-то оно поменьше надо.
Филимон покосился на стол, Лисовский тоже: кувшин пропал, на столе только осколки стакана...
ГЛАВА 12. На выселках
– Ну спасибо, значит, свояку передай, поддержал.
– Да он от души поддержал, Аринка-то хоть и непутевая баба была, но безобидная, молочка завсегда свояку оставляла, - домовой вздохнул, подперев кулачком подбородок.
– Я завтра в село, пожалуй, схожу, - дед огладил бороду.
Домовой всплеснул ручками:
– Что ты, хозяин, что ты! Там плохо сейчас, люди сейчас плохие!
– Да ничего они волхву, то есть мне, не сделают. А я еще на мельницу зайду, с водяником потолковать надо. Да дорожки проверить, давно не хаживал.
– Без тебя есть кому хаживать, - брюзгливо заметил домовой.
– Все кому не лень по неведомым дорожкам шастают. Уж и люди вон ходють! Полянка-то, ладно сама ходит, так и этого свого «Анику-воина» водила!
– с удовольствием наябедничал домовой.
Корогуша молча прислушивался к беседе хозяина с домовиком, ждал своей очереди, попадет-не попадет... Дождался, как и следовало, от домовика:
– А что это у нас кошак приволок? Видал я, еле тащил ты свою безразмерную торбу. А что, скажи, покласть туда скока угодно можно? И она така ж махонькая будет? А вес не убывает? А?
– А вот заведи себе «таку» и узнаешь. Сколько влезает да как весит!
– огрызнулся корогуша.
– А чего нынче спер? Ты ж в усадьбе был?
– не унимался домовик.
– Чего опять «спер»!
– корогуша расчиперил усы.
– Взял. Что положено. Сарафан Аришкин, как уговорено было, а это... Если в хозяйстве не пригодится, Полянке в приданое дадим!
– и любовно огладил лапкой большой узкогорлый кувшин. Серебряный, с позолотой, грузинской чеканки. Шикарная вещь!
Варвара спешила тропинкой с поля, неделя до Купавы осталась, надо завершить успеть все работы, да лен еще. За зиму стканые холстинки разложены на берегу реки - выбеливаться, только успевай водой смачивать!
Вот ведь не зря говорят, любопытство не порок, да и Варвара от любопытства не страдала - она им наслаждалась. Ну что может быть интереснее, чем узнать какую-то новость и первой поделиться с односельчанами? Нет, злой сплетницей Варвара не была, сколько тайн хранилось в её груди, было известно только корове Пеструхе - по причине всецелостного доверия, да овиннику. Как говорят, каков поп - таков приход: овинник тоже любил новости, а потому подслушивал.
Тем временем за кустами явно происходило что-то интересное: мужчина (ах, незнакомый голос, может, кто с крепости?) уговаривал девицу, судя по голосу молодую да веселую... А этот голос смутно знаком, точно из села девка! Варвара присела, подобрала полы сарафана и гусиным шагом продвинулась к кустам...
– Да посмотри какой сарафан, хорош! А если его еще жемчугом украсить? Ну что ты смеёшься, дура, как раз на Купалу оденешь! Надо-то всего, туда- то прийти...
Понятно, какой-то вой с крепости девку соблазняет, Варвара уж было собралась обнаружить свое присутствие и помешать планам охальника, но в последний момент её что-то остановило. Голос девушки. Звонкий. И тихий всплеск воды.
– Ха-ха-ха, красивый сарафан, а очелье к нему?
– Какое теперь тебе очелье, теперь тебе только венок из трав полевых положен.
Варвара закусила край рубахи вместе с языком. Узнала она этот голос, хоть тот и изменился.
Устинья это. Макара дочка. Утопилась две седьмицы назад. Жених к другой сватов заслал, вот она и утопилась. Стало быть, она утопленница теперь, ундина...
Варвара хотела сотворить крест, но еще больше подпирало желание узнать, кто ж так бесстрашно с утопленницей говорит.
Любопытство победило страх, впрочем, как всегда, и Варвара, по-прежнему держа в зубах ворот рубахи, чтоб не вскрикнуть невзначай, стала подкрадываться к кустам. Картина, открывшаяся взору самой осведомленной бабы села, можно сказать, была небывалой.
Устинья - а это была именно она, не обманул слух - сидела на бережку, только ножки в воде держала. По-срамному раздета догола, тело белое, как мраморные ступени в барской усадьбе, косы распущены, блестят на закатном солнышке, в волосах цветок. Красива, что и говорить, даже бабе охота не плеваться, а любоваться, чему дивиться, что мужики из-за таких тонут?
Тут Варвара вспомнила про второго участника разговора и поискала его глазами. Тот обнаружился по пояс в воде, полноватый, с очень бледной кожей, без волос на теле, зато на голове их в избытке, торчащие аж в разные стороны с запутанной в них или вплетенной речной травой. Да это ж... И словно специально подтверждая её мысли, «мужик» продолжил: