Лэшер
Шрифт:
А потом я ощутил знакомый волнующий аромат. А-а-а, так всему виной моя сестра, решил я про себя. Никто, кроме меня, не знал, что распространяемый ею запах разжигает в душе смутный огонь вожделения.
Но тут все, кто был в огромном зале, казалось, одновременно тяжко вздохнули. Некоторые в испуге прижались к стенам, другие отворачивались и закрывали лица ладонями.
– Что случилось? – громко спросил я.
Отец мой замер, вперившись взглядом в пространство, и, судя по всему, не слышал моих слов. То же самое происходило с моей сестрой Эмалет, со всеми
Запах становился все более явственным. Я делал отчаянные усилия, чтобы удержаться на ногах. И тут в зал вошли люди, облаченные в черно-белые одежды. Их было немного – всего лишь несколько человек.
Я знал, кто носит подобные строгие костюмы. Знал, кто питает пристрастие к глухим сюртукам и жестким белым воротничкам. В наш замок проникли пуритане. Как видно, они явились, дабы объявить нам войну.
Они шли сплоченной группой, едва не касаясь друг друга плечами, словно что-то – или кого-то – скрывали между собой.
Судя по отрешенным лицам волынщиков и барабанщиков, они тоже находились в плену у собственной музыки.
Мне хотелось крикнуть: «Протестанты идут!» Но язык словно присох к нёбу.
Наконец люди в черном разомкнули свой тесный круг. Оказалось, что в центре его стоит крошечная женщина с огромным горбом на согбенной едва ли не пополам спине. Огромный рот женщины был растянут в улыбке, глаза зловеще сверкали.
– Талтос, Талтос, Талтос! – пронзительно завизжала она и устремилась ко мне.
И только тогда до меня дошло, что возбуждающий аромат исходил от нее, а вовсе не от сестры! Эмалет попыталась броситься ко мне, но отец схватил ее и заставил опуститься на колени. Она пыталась вырваться, но он крепко держал ее за плечо, не давая подняться.
А передо мной стояла представительница маленького народа и пожирала меня взглядом, исполненным похоти.
– Мы с тобой породим гигантов, мой брат, мой прекрасный и высокий супруг! – истошно заверещала она и раскрыла объятия.
Полы ее потрепанного одеяния распахнулись, и я увидел огромные груди, свисавшие до самого живота.
Запах беспощадно бил мне в ноздри, сводил меня с ума, затуманивал зрение. Когда мерзкая горбунья уселась за стол рядом со мной, я перестал замечать ее уродство. Теперь она казалась мне высокой и стройной красавицей. Да, в моих видениях она предстала прекрасной женщиной с длинными руками и ногами, с тонкими изящными пальцами, которые нежно гладили мое лицо. Я видел в ней существо, подобное мне самому.
– Нет, Эшлер, нет! Не прикасайся к ней! – отчаянно закричала сестра.
В то же мгновение отец занес над головой дочери тяжелый кулак, и тело Эмалет рухнуло на каменные плиты пола.
Женщина, сидевшая рядом со мной, излучала сияние. Я не сводил с нее восторженного взгляда, и рыжие ее волосы становились все длиннее и длиннее, постепенно скрывая обнаженную стройную спину, блестящими прядями падая на высокую грудь. Она откинула локоны и, приподняв руками полные груди, казалось, предлагала мне свое роскошное
Страсть, музыка и колдовская красота этой женщины поглотили мой разум без остатка. Не помню, кто помог мне забраться на стол. В следующее мгновение женщина уже распростерлась на столе, и я жадно приник к ней.
– Талтос, Талтос, Талтос! – кричала она– Зачни во мне Талтоса!
Барабаны били все громче и оглушительнее, наполняя грохотом весь зал. Мощь их звука, казалось, не знала предела. Голоса волынок слились в одну бесконечную будоражащую трель. А меж раздвинутых ног лежавшей подо мною красавицы усмехались нежные розовые губы в обрамлении золотистых волос – усмехались так откровенно, словно вот-вот готовы были говорить! Влажные, исходящие соком страсти, источающие благоухание, они разжигали во мне огонь похоти. В те мгновения мною владело лишь одно желание: слиться воедино с этим соблазнительным лоном.
Мужское мое орудие находилось в полной боевой готовности. И вот наконец, содрогаясь от наслаждения, я вошел в распахнувшуюся передо мной шелковистую расщелину.
Охвативший меня исступленный восторг был сопоставим лишь с тем, что я испытывал, когда сосал молоко из материнской груди. Я вновь сжимал в объятиях проституток из Флоренции, слышал их заливистый серебристый смех, ласкал их упругие груди, пальцы мои блуждали и путались в шелковистых волосах меж стройных ног, встречались с нежной, увлажненной желанием плотью. Неистовое вожделение, разгораясь во мне, исторгало из груди стоны и крики. Я никак не мог утолить голод плоти, не мог умирить сжигавшее меня пламя, унять жар соблазна… Я входил в нее снова и снова…
«О, как глуп я был, даром потеряв столько лет. Как глуп я был, так долго избегая наивысшего наслаждения, дарованного человеку. Как мало я вкусил от самого сладостного из земных плодов!» – только такие мысли посещали меня в те минуты безумного наслаждения.
Доски стола, на котором мы лежали, отчаянно скрипели и трещали. Кубки и тарелки летели на пол. Я весь взмок от пота, но мне казалось, что огонь страсти испепелит меня дотла.
А подо мной на жестких голых досках, посреди луж пролитого вина, объедков и рваных салфеток лежала вовсе не рыжеволосая красавица, а отвратительная горбатая карлица со зловещей ухмылкой на тонких губах.
– Господи, мне все равно, мне все равно! – стонал я. – Я хочу ее, хочу!
Я утолял свою похоть бесконечно долго и наконец, пресыщенный, впал в какой-то дурман. Думать о чем-либо я был не в состоянии. Я забыл, кто я есть, забыл, почему нахожусь в замке.
Словно сквозь пелену тумана, я чувствовал, как меня оторвали от карлицы. Я видел, как она в судорогах корчится на столе, видел, как из потайной влажной расщелины, в которую я изверг свое семя, появляется на свет нечто…
– Нет, я не хочу на это смотреть! – закричал я, словно очнувшись от столбняка. – Не хочу! Господи, прости меня!