Лес
Шрифт:
Он колеблется, втягивая воздух — вероятно, из-за моей дерзкой попытки приказывать ему, — но затем кивает. Я жду, пока он пошлёт посредника Камали, Древнего по имени Леок, на поиски родителей Генри, а потом начинаю свой рассказ. Стражи и члены совета внимательно слушают. Генри заполняет пробелы, описывая своё воспитание и то, как много он знает о лесе. Они в ужасе, когда я рассказываю им о Часовых, но не в таком ужасе, как когда я рассказываю им о том, как я пропустила Генри в современный мир.
— Он остался с тобой? — кричит один из стражей.
— На три дня? —
— Дайте ей выговориться! — Камали рычит на них в ответ.
— Вы должны понять, — говорю я, — я бы сделала всё, что угодно, даже за малейший шанс узнать, что случилось с моим отцом, и когда Генри сказал, что, по его мнению, исчезновение Агустуса и Селии связано с исчезновением моего отца и этим заговором с целью свержения совета, у меня была причина воспринимать его всерьёз. И хорошо, что я это сделала, потому что он оказался прав. Мой отец не сошёл с пути, как заставили нас поверить Джо и его сторонники, которые, как я предполагаю, возглавили нелепое расследование исчезновения моего отца.
Я умолкаю, моё дыхание застревает в горле.
— Что с ним случилось? — тихо спрашивает Бэллинджер.
Я выдавливаю из себя слова.
— Джо столкнул его с тропинки, — говорю я. — За то, что он слишком много узнал.
На мгновение никто не произносит ни слова. Затем…
— Что, если мы дадим ему то, что он хочет? — спрашивает Валентин. — Это действительно будет так плохо?
Его мать, Реми, даёт ему подзатыльник.
— Конечно, это будет плохо, — говорит она. — Это именно то, чего мы поклялись не допустить. Никто не должен иметь возможности использовать пороги для личной выгоды, и никто не должен пытаться изменить прошлое. Это слишком опасно.
— Если это так опасно… не бей меня, я просто спрашиваю, — говорит Валентин, — тогда почему Джосайя думает, что ему это сойдёт с рук?
— Если он хоть в чём-то похож на Варо, который когда-то был, он думает, что его могущество сильнее леса, — голос Албана тихий, покорный. — Он считает себя несокрушимым, непогрешимым, что является величайшей ошибкой, которую кто-либо может совершить.
— Итак, что нам делать? — спрашивает Сирел, закрывая крышку своей баночки с мазью.
Глаза Камали вспыхивают.
— Разве это не очевидно? Мы сражаемся.
Сирел встает.
— На их стороне единственный известный яд, который убивает нас. Скорее всего, мы проиграем.
— Ну, мы не можем ничего не делать, — рычит Камали. — А какой у нас есть другой выбор?
Генри садится в угол, прислоняясь спиной к стене. Он лениво ковыряет заусенец на большом пальце, уставившись в никуда. Я оставляю остальных бороться с этим, пересекаю комнату и прижимаюсь спиной к влажному камню, сползая на пол рядом с ним.
— Леок найдёт твоих родителей. Камали не пригласила бы его добровольно, если бы не доверяла ему.
Он прислоняет голову к стене и закрывает глаза.
— Я знаю.
Теперь, когда я ближе к нему и не отвлекаюсь на угрозу смерти, я вижу ожоги на его лице, шее и руках. Красные рубцы описывают
— Мне жаль. Я не хотела видеть, как ты пострадаешь…
— У тебя забавный способ показать это, — говорит он.
— Я не могла рисковать потерять и тебя тоже.
Он не смотрит на меня.
— Генри.
Я выдыхаю его имя. Моя рука зависает в пространстве между нами, а затем, медленно, осторожно, я переплетаю свои пальцы с его. Он морщится, но его пальцы сжимаются вокруг моих, и он дышит немного глубже.
— Прости.
Он вздыхает, наклоняя голову вперёд так, что волосы падают ему на глаза.
— Тебе не за что извиняться. Я бы сделал то же самое в твоей ситуации. Только…
— Только?
Его глаза скользят по моим.
— Только я думал, что никогда больше тебя не увижу, и я…
— И?
Он качает головой.
— Я не хотел, чтобы наш последний разговор прошёл сгоряча. Я не смог бы жить с самим собой.
Он не смотрит на меня, когда говорит это, и у меня такое чувство, что это не вся правда. Я хочу надавить на него, но я тоже не совсем была откровенна. Я сказала ему, что испытываю к нему какие-то чувства, но это такое недостойное выражение, которое может охватывать так много разных вещей: недолгую влюбленность, мимолетное влечение, признательность, которая, на самом деле, не меняет тебя ни на каком значительном уровне.
Но Генри изменил меня, заставил меня хотеть невозможного. Впервые с тех пор, как исчез папа, он заставил меня почувствовать себя в безопасности. Цельной. Живой. Но как ты кому-то это скажешь? С чего начать?
Я делаю глубокий вдох.
— Генри, мне нужно кое-что сказать…
— Генри? — тихо, с надеждой шепчет женский голос.
Генри поднимает глаза.
— Мама! Отец!
Он отталкивается от стены и бежит через комнату. Я провожаю его взглядом. Он обнимает маленькую, коренастую женщину с серебристыми волосами, убранными назад с лица, и большими янтарными глазами, а затем высокого, стройного мужчину с белоснежными волосами и носом, который очаровывал меня в детстве своей крючковатостью, как клюв ястреба.
Агустус и Селия.
Они цепляются друг за друга. Плечи Агустуса трясутся. Селия проводит руками по волосам Генри, что-то шепча ему на ухо.
Албан ударяет молотком по столу, и они расходятся, Селия всё ещё сжимает руку Генри.
— Похоже, у нас возникли небольшие проблемы, — говорит Албан. — Вы двое ничего об этом не знаете, не так ли?
ГЛАВА XLII
У меня скручивает живот, когда Агустус и Селия подробно рассказывают о том, как они подслушали разговор, в ходе которого выяснили, что Джо стоял за заговором с целью свержения совета. Они знали, что не могут предъявить такое утверждение совету без веских доказательств, иначе Джо смог бы с помощью своих сторонников отговориться от этого, поэтому они начали искать конкретные доказательства того, что они подслушали.