Лес

Бобульски Челси

— Мне жаль.

— Винтер, нет!

Он бросается вперед, но маленькие синие жучки уже там, окружают его, отбрасывают назад.

— Не делай этого!

— Отведите его к порогу совета, — говорю я.

— Нет!

Он снова бросается на них, колотя по ним кулаками. Запах палёных волос обжигает мне ноздри.

— Я не позволю тебе сделать это.

— У тебя нет выбора.

— Винтер!

— Когда ты доберешься туда, обязательно расскажи им всё. Не пытайся защитить меня. Они могут тебе не поверить, если ты не расскажешь им всего.

— Винтер, — кричит он. — Не делай этого!

Его

кожа покраснела, покрылась волдырями, а светлячки отталкивают его назад, но он не прекращает попыток прорваться сквозь них. Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю спускаться по тропинке, не в силах больше выносить это зрелище, но я всё ещё слышу, как его плоть шипит, как яичница на сковороде, когда он врезается в жуков. Он выкрикивает моё имя снова и снова, каждый раз немного дальше, когда они толкают его к порогу совета, пока его слова не заглушаются шепотом деревьев и где-то слева от меня звуком потрескивания пламени.

Мой разум — не что иное, как статика, моё сердце — мёртвая штука, которая годами не качала кровь. Я бесчувственная, роботизированная, холодная, точно такая же, как человек, сидящий на скамейке передо мной, газовая лампа справа от него, каменная яма для костра перед ним, пламя отбрасывает тени на плоскости его лица.

— Привет, дядя Джо.

ГЛАВА XXXVIII

Джо медленно наклоняет голову, глядя на меня, как будто у него есть всё время в мире.

— Винтер. Что ты здесь делаешь?

Я ожидаю, что он будет звучать так же по-другому, как выглядит для меня сейчас, но его голос тот же, и я хочу верить, что это неправда. На короткую, мучимую чувством вины секунду мне хочется сделать вид, что я ничего не знаю. Я хочу сидеть рядом с ним, смотреть на огонь и вернуться в то место, где дядя Джо — это безопасность, защита, руководство. Я уже потеряла одного отца, и какая-то часть меня — избалованная, наивная часть — не хочет терять другого.

«Но ты уже потеряла», — напоминаю я себе.

— Первый патруль, — говорю я. — Уже рассвело.

Джо смотрит на розово-оранжевое небо и вздыхает.

— Так оно и есть.

— Я нашла дневник моего отца.

Он колеблется.

— Я не знал, что он всё ещё хранит такое старьё.

— Но ты же знал, что он у него был, — говорю я. — Почему ты никогда не говорил мне тоже завести дневник?

Он отмахивается от моего вопроса.

— На самом деле это не так уж важно, скорее традиция, чем обязанность. Пока ты каждую неделю отчитываешься перед советом, есть записи о каждом путешественнике, с которым ты когда-либо имела дело, и, учитывая, что ты никогда не пропускала ни одной встречи…

— Но это гарантирует только запись в архивах совета, — говорю я. — Что должны были изучать стражи Пэриш, которые пришли после меня? Был бы целый пробел в информации.

Он щурит глаза.

— Почему ты вдруг так заинтересовалась последующим поколением?

Я смотрю на него в ответ, не дрогнув.

— Папин дневник оказался интересным чтением. Особенно последняя запись, — я стискиваю зубы. — Ты был с ним в то утро, когда он исчез?

— Нет. Почему ты так говоришь?

В его голосе

есть все нужные нотки удивления, недоверия и беспокойства, всё то, что заставляло меня верить во всё, во что он хотел, чтобы я верила в прошлом. Но я чувствую их сейчас, скрытую ложь, манипуляции, которые текут из него, как из реки Олентанги. Я разрываю ложь на части, как свободную нить, разматывая её, пока его слова не звенят гулко в моих ушах. Если бы только я могла сделать это раньше, все те разы, когда я должна была расспрашивать его о лесе, о моём отце, слова срывались с кончика моего языка, и всё потому, что я доверяла ему. Потому что я не думала, что кто-то, кто якобы так сильно меня любил, мог когда-нибудь причинить мне боль.

— Папа, похоже, думал, что ты стоишь за заговором с целью свержения совета, — говорю я. — Ты случайно не знаешь, почему он так подумал?

Выражение лица Джо теперь усталое, как будто он очень занятой человек, у которого нет времени на мои глупые подростковые размышления. Это тот же взгляд, который он носил годами, и только сейчас я вижу в нём трещины, вспышку гнева в его глазах, лёгкий изгиб его губ.

— Винтер, ты в шоке. Ты не знаешь, что говоришь…

— Браво. Правда, дядя, тебе следовало пойти в актеры.

Он напрягается.

— Винтер, послушай меня. Ты совершаешь ошибку…

— Нет, это ты послушай меня. Я знаю, хорошо? Я знаю всё. Я читала папин дневник. Я знаю, что ты тот, кто вернул Варо.

Он встаёт, хрустя костяшками пальцев о ладони.

— Вообще-то я этого не делал, — говорит он. — Варо был должным образом изгнан почти пятьсот лет назад. У него не было возможности вернуться. Но я смог использовать его идеологию, чтобы начать вербовать его старых последователей, и когда твой отец обнаружил, чем я занимаюсь, я знал, что пройдёт совсем немного времени, и другие тоже это заметят. Мне нужен был псевдоним, кто-то, кем бы я мог притвориться, чтобы отвлечь внимание от себя. Варо казался идеальной маскировкой, а чары — это такая лёгкая магия, когда у тебя есть сила леса, подчиняющаяся твоему контролю.

Моё сердце колотится. Я пытаюсь вникнуть в его слова, но это всё равно, что пытаться дышать под водой.

Всё это время Джо был Варо. Каждый раз, когда Джо говорил мне держаться подальше от этого, это было просто потому, что он не хотел, чтобы я раскрыла его секрет. Не потому, что он беспокоился обо мне.

— Ты убил папу, — говорю я тихим голосом. — Не так ли?

Он вытягивает шею и опускает плечи, и когда он снова смотрит на меня, в его взгляде смесь грусти и вызова.

— Я не хотел, — говорит он. — Твой отец не оставил мне выбора.

От его слов у меня выбивает воздух из лёгких. Я отшатываюсь назад, моё сердце стучит в ушах.

— Почему?

Это единственное слово снова и снова проносится у меня в голове. Почему, почему, почему?

— Зачем тебе понадобилось втягивать нас в это? Почему ты не мог просто оставить нас в покое?

— Я не предвидел, что всё так закончится. Я очень заботился о твоём отце…

— Лжец.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, — говорит он. — Твой отец стал жертвой войны, которая назревала сотни лет.