Лес богов
Шрифт:
За барабанщиками шествовала пухлая женщина среднего роста. Закрыв лицо руками, она шла и кажется, плакала... Да, плакала... Ее растрогала барабанная музыка.
– Там-тарарам, там-тарарам!
– совершенно серьезно выбивали барабанщики гордо подняв головы, не обращая внимания на насмешки стоявших на тротуарах женщин, словно бы тех вовсе и не существовало.
– Здравствуй, Цецилия! Привет, Цецилия! Не будь дурехой, не распускай нюни - со всех сторон кричали женщины заплаканной толстушке.
Заключенные ее знали. Цецилия когда-то уже была в Штутгофе и работала кухаркой у одного видного чиновника СС. Впоследствии его перевели в Берлин. Высоко ценя кулинарное искусство, он взял Цецилию с собой.
Сейчас
Дело в том, что кухарка заставила эсэсовца запятнать чистоту расы. Пожалуй, это было бы еще полбеды. Во имя ее прекрасного кулинарного дара видный чиновник, наверное, простил бы грешницу. Но она оказалась такой ненасытной демонической натурой, что стала портить расы и другим эсэсовским бонзам. С такой подлостью ни один немец не мог примириться. Как совершенно ни было бы сделано его эрзацсердце, он обязательно должен был возмутиться.
Бравую Цецилию водворили в лагерь с барабанным боем. Очень скоро она утерла передником слезы, огляделась, осмотрелась и стала улыбаться своим старым знакомым. Одним томно подмигивать, другим показывать язычок, с третьими обмениваться сочной бранью.
Характерной чертой женской половины было абсолютное отсутствие единства. Стоило какой-нибудь девице, рисковавшей своими косичками и другими прелестями, впустить ночью в умывальню или в другое укромное местечко какого-нибудь хахаля, как сейчас же ее товарки поднимали шум. Вдруг ни с того ни с сего ночь оглашалась криками, вспыхивал свет. Начальство тут как тут. Пойманных на месте преступления сурово наказывали - сажали в бункер, срезали косы. То же самое творилось с письмами. Ни одна женщина не удерживалась от соблазна рассказать подруженьке или соседке о своих любовных приключениях. А соседка, не имевшая возлюбленного, не всегда благосклонно относилась к таким излияниям. Начинались сплетни и упреки. Слухи доходили до начальства, оно перехватывало письма, и переводчики опять метали громы и молнии, проклиная женский род. Часами не смолкала канцелярская машинка: печатались проклятые переводы любовных посланий.
Особенно не терпело начальство русских летчиц, да и вообще русских женщин, одетых в военную форму. Власти старались их как можно скорее уничтожить. Чаще всего летчиц расстреливали, иногда им делали смертельную прививку. Женщины-солдатки могли еще надеяться на спасение, но летчицы нет. Их всех без исключения отправляли на тот свет. Иногда они не знали, что их ждет, и ждали, ждали спокойно до последней минуты. Но иногда летчицы узнавали о своей участи, происходили страшные сцены...
Делалось все без следствия, без всяких судебных церемоний...
Так называемых полицейских заключенных часто привозили из гестапо искалеченными и избитыми. Многие из них были заложницами. Их мужья, зятья, сыновья скрывались от властей. У некоторых на фронте погибли дети - солдаты Германии, а они, матери, чахли в немецких лагерях.
Было у нас и несколько восьмидесятилетних старух. Они тоже считались политическими преступницами.
СТРОИТЕЛЬНАЯ ГОРЯЧКА И "ОРГАНИЗАЦИЯ"
Легче всего воровать на строительствах - таков закон жизни, известный с давних пор. Знало ли о нем эсэсовское начальство, сказать трудно. Но строить оно строило много. И, конечно, воровало. Строило, воровало и планировало новые объекты.
В течение пяти лет тысячи узников строили лагерь, но все же его строительство не было закончено. Не хватало самых важных, самых необходимых помещений.
Крематории, газовая камера, баня, прачечная, кухня - все помещалось в крохотных, мало приспособленных зданиях.
Взять крематорий. Печи его были как печи - свободно проглатывали трупы, но все же он был мал и не совсем соответствовал
Власти смотрели на самогонный комбинат сквозь пальцы. Однажды пьяные крематорщики, священнодействовавшие над самогонной печью, обронили огонь и сожгли свою резиденцию. Запас трупов, несколько почерневших, все же остался и был еще вполне пригоден для сожжения, Но остатки продовольственных запасов не смогли использовать даже неприхотливые служители.
Очень было обидно, но что поделаешь, против судьбы не попрешь!
Газовая камера также была лишена удобств. В ней еще с грехом пополам можно было произвести дезинфекцию одежды, да и то изворотливые насекомые, обосновавшиеся в добротной шерсти, иногда успешно выдерживали экзамен оставались живы и здоровы. Но когда надо было травить людей - одно мучение! Загнать их в газовую камеру, битком набить ее и закрыть - было совсем нетрудно. Но пустить туда газ стоило больших усилий. Специально выделенные эсэсовцы в противогазах залезали на крышу барака и через трубу бросали в печку газовые гранаты. Газ из печки растекался неохотно и явно не спешил выполнять возложенные на него обязанности. Трубу закупоривали наглухо, чтобы газ без нужды не улетучивался. По истечении определенного времени его выпускали. И опять эсэсовцы, как мартовские коты. забирались на крышу, Что и говорить, не слишком было удобно.
Начальство было серьезно озабочено. В 1943 году на большом участке торфяника началось строительство громадного одноэтажного дома. Там предполагали разместить и газовую камеру, и баню, и склады, и канцелярию и множество других учреждений. На строительство согнали тысячи заключенных, но оно двигалось очень медленно: то одного материала не хватало, то другого. Привозили материал, его не хватало, но исчезал и тот материал, который уже был завезен. Черти его уносили, что ли? Начальство маялось, проклиная всех и вся.
Наконец новую газовую камеру оборудовали. Она была предназначена и для дезинфекции одежды, и для удушения узников. Власти провели испытания. Привезли несколько возов барахла. Заперли двери. Затопили печи. Не успели истопники затянуться дымком, глядь - вся камера наполнилась дымом. Сгорела она с барахлом вместе, только вонь осталась.
Печальная участь постигла и новую кухню. В ней все почти оборудовали, провели канализацию, центральное отопление, водопровод, вмуровали новые котлы. Недоставало только оконных стекол и тому подобной мелочи. Наступила зима 1944 - 1945 годов и в кухне лопнуло около пятисот метров труб и более двухсот кранов. Забыли, видите ли, выпустить воду перед морозами. А где же в военное время опять раздобыть столько труб и кранов?
В лагере строили еще три громадных корпуса совершенно секретного назначения. Власти официально утверждали, что в них будет налажено производство мебельных изделий. Фактически в корпусах должны были изготовляться части для самолетов.
Новые корпуса воздвигали по соседству с мужскими жилыми бараками. Если бы авиация противника подвергла таинственные цехи бомбардировке то она одновременно смела бы с лица земли и всех заключенных. Корпуса были почти готовы. Начался монтаж дорогостоящих машин. Но в один прекрасный день трах!
– провалилась и упала на новенькое оборудование вся крыша огромного корпуса!