Лепрозорий

Вайа Ариса

Вытащив руки по локоть из-под кимоно, Ева принялась растягивать паутину. Каждый раз ее все еще била дрожь при мысли, что паутина будет розовая, а дикая боль снова пронзит кончики пальцев. Но, обработанные облепихой, пальцы зажили, а паутина сияла белизной. Ева уже успела несколько раз перелатать Люции щеку, вспоротую, наверное, вражеским копьем. Несколько дней назад решительно разделась, пока Люция уходила на охоту, и, дрожа от холода, как осиновый лист, залатала саму себя — пару ссадин, ушибов, царапин и просто слезшей сморщившимися кусками кожи. Пора было менять паутинные заплатки, но не хотелось снова раздеваться. Может, когда Люция сложит большой костер и уйдет охотиться, она наберется смелости.

Тонкая

полупрозрачная паутина подрагивала на коченеющих пальцах Евы, такая уже не годилась для провидения, разве что на жалкую перевязку. Но Химари перевязывали утром, очень долго провозившись с раной на боку и у бедра, а Люции еще не было. Ева схлопнула ледяные ладони, смяв паутину. Выкинула мягкую пластинку к маленькой горке точно таких же, под которыми угадывался отрезанных хвост седых волос Хайме.

Мизинец к мизинцу, большой палец к большому, и растянуть две прочные нити основы. Указательным к мизинцу, безымянным к большому, и другой рукой, растянуть. На перекрестке нитей развести их средним, закрепить. Указательными, безымянными, средними, подтягивая предыдущие нити, вплести новые. От одних пересечений нитей к другим, растягивая паутину все шире, расплетая ее в блюдце. Почувствовав, как пульсирует паутина в такт ее сердцу, Ева сосредоточилась на Хайме, закрыла человеческие глаза, оставив только серп паучьих, видевших весь мир иначе.

Кот был жив. В новом, темно-каштановом кимоно и плаще, остриженный коротко. Стоял на парапете, посреди осколков мраморной статуи, решительный, сосредоточенный, и отдавал целой толпе кошек, поделенной на отряды, приказы. Стальной нагрудник поверх его кимоно поблескивал пластинами, отражая свет полной луны. И все, как завороженные смотрели на него, молча кивали и покорно следовали его воле.

Мир снаружи зашевелился, и Ева открыла глаза, сминая паутину. Люцифера пришла с тремя огромными, с Еву ростом, бревнами. Паучонок было расстроилась, что не успела увидеть про кота больше, но, с другой стороны, она узнала, что он жив и занят делом. И этого было достаточно.

— Я разожгу нодью и пойду спать к Химари, ты опять за главную, — отозвалась фурия, укладывая три бревна пирамидой.

Ева кивнула - все как всегда. Люция посторожит, пока нодья начнет прогревать окружающий воздух, уйдет в навес к Химари и пробудет с ней пару часов, подтянув кошку к себе и уложив головой на колени. Как обычно, заснет ненадолго, а потом уйдет на охоту, и в это время Ева должна будет сторожить Химари и томящуюся пламенем нодью. Прошло больше недели, и Ева даже привыкла, но скука одолевала безумно. Неужели они будут здесь, пока Химари не очнется? Это может затянуться. Даже залезть в голову кошки паучонок не могла, ее встречала абсолютная белизна. Точно так же реагировала и паутина, стоило спросить провидение о Химари. Это всегда значило лишь один ответ — контрольная точка, с этого момента будущее не известно, нужно ждать, пока человек выберет дорогу. Но как выбрать будущее может полуживая кошка?

Пока Люция была занята обустройством теплого ночлега, Ева растянула паутину по-новой. Ей было интересно знать, когда абсолютно одинаковые дни закончатся, и они пойдут дальше. Ева не знала, куда им предстоит идти и за чем, но все лучше, чем повторять одно и то же.

В будущем в их маленький лагерь должны были прийти волки, много волков. И Хайме не должен был бы до них добраться. Ева свернула паутину и задумалась. Огляделась, но времени в окружающем мире прошло больше, чем в паутине, и Люция уже полулежала, привалившись к дереву, и, засыпала, поглаживая Химари по волосам.

Паучонок раздумывала, рассказать ли Люции о том, что случится этой ночью, или нет. Страх в ней боролся с желанием спасти дорогих женщин самой. И Ева решилась. Встала, запахнув

кимоно, чтобы не волочилось, и прокралась к вещам Химари. Забрала все иглы, что были, и пустые пузыречки кошки, спряталась от кемарившей Люции, чтобы та ничего не заметила. Поводила языком по небу и внутренней стороне клыков, приставила пузыречек и зажмурилась. Заставлять яд течь без ухищрений кошки было сложно — он не тек. Тогда Ева представила, что ей нужно убить кролика ядом, но это тоже не помогло. Едва не плача от обиды, она вообразила, как вгрызается клыками в глотку волка, собирающегося убить спящую Люцию. И это сработало, скулы запекло, а о дно пузыречка тихо застучали янтарные капли. Заполнив все пузыречки, паучонок перевела дух. Она сама не ожидала от себя такого. Впиться в чью-то шею? Это же кошмар. Но дело было сделано, оставалось только наполнить иглы ядом.

На поверку не все иглы оказались полыми, и поэтому Ева отложила отдельно цельные, отдельно пустые. На одну с ядом приходились две литые, не так уж и плохо.

— Ева?

Люция проснулась и собиралась на охоту.

— Я здесь! — отозвалась паучонок, вскакивая и бросая свое занятие.

— Что ты там делаешь? — подозрительно спросила Люция, укладывая Химари на подвернутый край шатра.

— Тут муравьи бегают, — ляпнула она и тут же прикусила язык. Какие муравьи в такой холод? Но Люция не обратила внимания та подобную глупость, только усмехнулась бестолковым развлечениям паучонка.

— Иди сюда, у Химари отклеилась паутина с уха и щеки, стоит поправить, — позвала она, поправляя арбалет. — Я ухожу, постараюсь вернусься до заката.

Ева дождалась, когда фурия уйдет, торопливо залатала царапины Химари, экономя паутину, и вернулась к своему занятию.

Взяла в охапку все иглы, что могла унести, и решительно двинулась в лес. Она оплела все на двадцать метров вокруг лагеря, больше не хватило паутины, она снова пошла розовая, а от режущей боли на глаза навернулись слезы. Но и того было вполне достаточно, и Ева расставила ловушки — по три иглы. Они сработали бы, задень волк тонкую нить паутины, стелющейся по-над землей, чуть повыше, чем бегают звери. Единственным местом без ловушек была тропа, ведущая к лагерю, по которой всегда возвращалась сама Люция — такова была договоренность, чтобы Ева не паниковала. От ловушек Ева протянула уже розовые нити поближе к костру, и спрятала там, где Люция не станет искать — у Евиной подстилки.

Фурия вернулась быстро, подозрительно глянула на паучонка, прищурившись.

— Почему вокруг лагеря паутина? — спросила она, усаживаясь у костра и ножом сдирая с бело-серого зайца шкуру.

— Я, — Ева запнулась, ее ошарашил сам факт, что Люция заметила, ведь паутину она плела тонкую, едва заметную, — я играла, — ляпнула и закусила губу.

Но Люцию это устроило, и Ева облегченно выдохнула в ворот кимоно.

Как и неделю до этого, они поели в тишине, напоили кошку кровью, потому что так и не смогли придумать, как ее кормить, и разошлись по своим подстилкам.

Люция уснула быстро, растянувшись возле спящей Химари. А Ева морщила нос, мечтательно поглядывая на узел паутины от ловушек. Она чувствовала себя безумно счастливой. С нетерпением ждала, что волки нападут и, сраженные иглами, приползут умирать к ногам Люции. А та непременно поблагодарит храброго паучонка, скажет, что гордится ею! И Ева нетерпеливо ждала, упиваясь мечтами.

***

Волки пришли перед рассветом, паутина под пальцами Евы задрожала, оповещая о гостях. Паучиха вскочила, скинула кимоно, приготовившись метать кошкины иглы в любой движущийся объект. И прижухла, осматриваясь. Люция спала, громко посапывая; Химари все так же лежала, закутанная в несколько слоев шатра, нодья тлела, а полутьма вокруг скрывала непрошенных гостей.