Лента Мёбиуса

Меретуков Вионор

Девушка засмеялась…

Несколько дней спустя он случайно встретился с Люси. Та сидела в дешевом баре на площади Вивьяни в обществе угрюмого бритоголового громилы в ярко-желтых кожаных брюках и, загадочно улыбаясь, через соломинку потягивала коктейль. Вид у шлюхи был бы совсем светский, если бы не огромный фиолетовый фонарь под левым глазом. Увидев Самсона, Люси изменилась в лице и тут же прилипла губами к уху своего нового приятеля.

Она говорила, говорила, говорила и пальцем всё тыкала в сторону Самсона.

Бритоголовый

повернулся, взглянул на Самсона и угрожающе пошевелил могучими плечами. Самсона передернуло. Физически громила значительно превосходил его. Но недаром в жилах Самсона текла королевская кровь. Понимая, что через мгновение его как клопа раздавят, он напрягся и, пристально глядя в сторону противника, состроил такую зверскую рожу, что тот, не выдержав, отвел глаза в сторону. Люси, почувствовав, что добыча ускользает, припала к другому уху громилы. Тот что-то недовольно пробурчал. Самсону послышалось: «Да ну его к черту… Делать мне больше нечего… Отстань…»

Вскоре Дениз переехала на Рю де ля Буше и стала жить этажом выше. Собака куда-то подевалась…

Надо сказать, что соседство с Дениз имело как положительные, так и отрицательные стороны… К числу положительных можно отнести то, что она в любой момент была готова впустить его в райский сад, где царствовал розовый куст, благоухавший, как лесной мед, разогретый послеобеденным солнцем. Близость с Дениз была беспредельно сладостна, упоительна и необычна. Не раз во время занятий любовью Самсону казалось, что они как мужчина и женщина меняются местами…

Готовность Дениз к любви в то время для него значила очень много…

А к числу отрицательных – то, что резко сузился круг легкомысленных подружек Самсона. Что тоже значило немало.

В их объятиях он черпал вдохновение, изгоняя из глубин души сомнения. Которые, как и душевная шаткость и неуверенность в себе, он знал это, являлись следствием его мыслей о собственной второсортности.

Добившись от партнерши покорности, победив ее в постели, он всегда обретал кратковременный покой и уверенность. Уверенность, которой ему так недоставало в жизни. Несмотря на то, что он-то сам всегда догадывался о своей высокосортности…

Уверенность, появившись после ночи любви, распространялась не только на его отношения с женщинами, но и на все остальное.

Но поскольку чувство уверенности не было долговечным, его надо было постоянно подпитывать новыми любовными подвигами.

Самсон был достаточно умен, чтобы понимать всю эфемерность, условность этих побед в постели. Ведь по большей части побеждал он тех, кто отдавал победу без боя. То есть всяких шлюх, которым было безразлично, кто их дерет. И если бы он рассказал им о своих победах над ними, то, скорее всего, они бы рассмеялись ему в лицо.

Действительно, это же смехотворно и постыдно – формировать силу воли и твердый характер и утверждать свою высокосортность таким образом… В постели, да еще, как правило, за деньги…

И еще. Он понимал, что его второсортность останется второсортностью, даже если первого сорта вовсе бы не существовало… Он мучительно думал над тем, как избавиться от этого ущербного чувства, и чем больше думал, тем сильней запутывался.

Дениз была удивительная

женщина. В этом он убедился, когда однажды поздней ночью оказался с ней на берегу Сены, напротив Сите. До этого в ночные путешествия по Парижу он неизменно отправлялся один. Он не мог делить свой ночной Париж с кем-то еще…

Самсон стоял в позе пророка, попирая ногами, обутыми в модные длинноносые штиблеты, бренную землю, вернее, гранитные плиты набережной Конти. В вытянутой руке он держал початую винную бутылку. Огромная бутылка, устремленная горлышком в космическую черноту, наполовину закрывала собой скромную бледно-зеленую луну, которая, казалось, стыдясь своей слабости, остатки сил тратила на то, чтобы окончательно не погаснуть…

Дирижируя бутылкой, помогая себе, Самсон со сдержанным воодушевлением, как бы снисходя к уровню аудитории, читал Дениз стихи. Он тогда увлекался английской и американской лирической поэзией… Он был уверен, что Дениз, которая о себе мало что говорила, а если и говорила, то весьма и весьма туманно, вообще не разбирается ни в поэтах, ни в поэзии. И, поражая воображение бедной еврейской девушки, он демонстрировал ей свою эрудицию.

Мы приспосабливаемся к миру,

И радуемся всяческому утешенью,

Какой бы ветер его ни занес

В дырявые и слишком пустые карманы.

Потому что все еще любим мир,

В котором кто-то подбирает котенка

И прячет его от жестокости улиц

В теплый рваный рукав…

Тут он, ослепленный собственным великолепием, смешался и, не закончив, царственно-неопределенно покрутил в воздухе рукой с бутылкой, открывая лунному свету путь к спящей земле.

– Роберт Лоуэлл. «День за днем», – как бы вынося приговор прочитанному отрывку, проникновенно произнес он. И мечтательно уставился на лунный диск, который, освободившись от черного бутылочного силуэта, победительно завис над таинственным и романтичным Парижем.

Как Самсон ни был пьян, он мысленно следил за Дениз, представляя себе ее прекрасные глаза, устремленные на него с любовью и обожанием. Еще бы, знойная парижская ночь, прекрасный юноша читает красивые и непонятные стихи… ОН ЖДАЛ ВОСТОРГОВ…

И дождался…

– Это не Лоуэлл, – смущенно сказала Дениз, – это Крейн. Харт Крейн…

Как мы уже говорили, в постели Дениз напоминала ему маленького медведя. Это не значит, что ему было с чем сравнивать! Понятное дело, в его донжуанской коллекции не было медведей: до диких зверей он, несмотря на тяжкую наследственность, слава Богу, не добрался… Просто Дениз была такая же мягкая, нежная, пушистая… Когда он бывал с ней, он испытывал странное чувство… Принц перечитал гору любовных романов, но нигде и ни у кого не нашел сравнения любимой женщины с медведем. Даже у французских романистов девятнадцатого века. А у тех с сексуальным воображением, как известно, проблем не было. Некоторые из них на этой почве полностью повредились умом, успев, правда, до того как это заметили читатели, создать чёрт знает сколько нетленных шедевров.