Лента Мебиуса

Меретуков Вионор

Поль и Самсон встречаются взглядами. Некоторое время они смотрят друг на друга, не веря в происходящее. Потом Поль отводит глаза и уставляется в окно, а Самсон смотрит по сторонам, ища Аннет. Ну вот, опять. Куда она все время исчезает?!

…Поль бормотал, глядя в одну точку:

– И длится ночь как наважденье,

Как сон несбывшихся надежд…

– Ну и так далее… В начале своего несостоявшегося творческого пути я открыл Америку, решив, что в художественном произведении сюжет второстепенен.

– За счет чего же ты тогда намеревался держать читателя в напряжении?

– Как ты иногда грамотно выражаешься: держать читателя в напряжении! Я в восторге! А плевать я хотел на читателя! Сюжет для меня был… вроде того полусонного, вялого, но очень выносливого осла, который бредет туда, куда несут его шальные ноги, и которого можно навьючить чем угодно – любым товаром: от книг Священного писания, комедий Аристофана, философии Фейербаха, музыки Вагнера, Эйфелевой башни, стишков лорда Байрона, древнеримских виадуков, тоннеля под Ла-Маншем, фрейдизма, финального матча на звание чемпиона мира по шахматам, альпийского утра, ночных кошмаров,

старинных монет с изображением божественного Августа, растоптанных роз на мостовой, вождя африканского племени бакеле, любви Петрарки к Лауре, жертв 2-й Пунической войны, страданий юного Вертера, испорченной бормашины, обладателей Оскара, астрономии, швейцарских часов, шляпы Наполеона, вечернего небосвода, гибели астронавтов до волоса в носу, сигаретного окурка, сломанного перочинного ножа и поваренной книги с рецептом лукового супа. Гипотетический осел неторопливо бредет, почти засыпая на ходу, а ты его грузишь мыслями, грузишь, грузишь, пока у читателя от изумления крыша не поедет к чертовой матери, а у осла от усталости не подкосятся ноги. Все, что делается в мире в течение последнего столетия, – почему, не знаю, видно, так вышло, – направлено на то, чтобы отучить человека мыслить.

Целая индустрия развлечений навалилась на несчастного индивидуума, у которого просто не остается времени остановиться и задуматься. И ему это уже нравится! Ему нравится не думать. Это ведь самая тяжелая из всех существующих на свете работ – думать! Мы позабыли, что способность мыслить, постепенно утрачиваемая человечеством, всегда отличала его не только от мертвой природы, но и от бесчисленных видов органической жизни.

– Не отвлекайся, – тихим голосом опять попросил Самсон.

– Да, да, ты прав… Вернемся к сюжету. Сюжет, повторяю, вторичен. А вторичен он потому, что первична мысль автора. Ах, как это прекрасно, когда ты вдруг наталкиваешься на свежую мысль талантливого человека! Как увлекательно – без зависти следить за тем, как работают мозги у кого-то, кто от природы одареннее тебя и кто щедро делится с тобой своими мыслями, и для кого мыслить – высшее из наслаждений! Ах, как завораживает игра оригинальной, мощной и цельной мысли! Следить за этим – истинное блаженство! Этому занятию можно предаваться нескончаемо долго и, в отличие от известного плотского процесса, подолгу не кончать, делая перерывы лишь на сон или смерть… Итак, повторяю для тупоголовых! Сюжет вторичен, несуществен. Важны мысли, позиция, подтекст и вывернутая наизнанку черная душа автора, маскирующегося под добродетельного и в то же время бесстрастного бытописателя. Ну, словом, как у Джойса. И вообще, в какой-то момент я понял, что главное для меня – это писать. Безразлично что. Лишь бы писать. И не беда, если бы вдруг обнаружилось, что я банальный графоман. Меня бы это открытие не остановило. Были бы чистый лист бумаги, хорошо налаженная пишущая машинка и тишина. Это было как раз тогда, когда я писал свою знаменитую поэму о… ну, ты помнишь, когда от меня отшатнулись даже вокзальные шлюхи. С какой-то невероятной ясностью я понял тогда, что всё остальное – кроме литературы – чепуха. Главное, думал я, – это мои будущие романы, рассказы, повести и поэмы. Во мне полыхал огонь такой чудовищной силы, что я мог не только сам сгореть заживо, но и без труда испепелить все живое в радиусе ста километров от своей огнедышащей персоны. Я был как армейский огнемет. Столь же неразборчив и беспощаден. Если бы всё, что я задумал, осуществилось, мои соперники продержалось бы недолго. Мои планы были грандиозны. В перспективе я должен был свергнуть с пьедесталов и затмить всех своих великих предшественников, начиная с Еврипида, Софокла и Эсхила и кончая Уитменом, Лонгфелло и Бродским. Но оказалось, что моя первая поэма стала моей лебединой песней… Моя грязная поэма – это и есть я. Выяснилось, что только такую гадость я и способен писать. Я там весь уместился. Со всеми своими гнилыми потрохами, любовью к свободе, мечтами о славе, тайными и явными пороками и воспоминаниями о том, чего никогда не было. Двадцать поэтических страниц, полных грязи, сладких соплей и глубокомысленных рассуждений о мироустройстве, о котором я и сейчас-то имею весьма смутное представление. Всего двадцать страниц! На большее меня не хватило. Когда я понял, что колодец вычерпан до дна, то сначала страшно удивился. Я всегда был уверен, что в меня влезет не только весь земной шар со всей своей тысячелетней исторической требухой, но и Солнечная система вместе с Плутоном, Сатурном и прочими Нептунами, лунами и кометами Галлея. Да что Солнечная система! Мне казалось, вселенная, даже не поцарапав внутренних стенок черепной коробки, свободно вошла бы в меня, как сабля в ножны. Вошла бы, еще и место осталось. Но, увы, приходилось признавать, что поэма об окаянном барбосе – это вершина, апофеоз, так сказать, моего скромного поэтического дарования, которое, как выяснилось, заключалось не в романтически возвышенном видении и осмыслении мира, а лишь в виртуозном умении рифмовать ранее никем не рифмованное. Согласитесь, – тут Поль огляделся вокруг, ища поддержки аудитории хотя бы в лице Аннет, – согласись, – поправился он, не найдя девушку взглядом, – что это не то искусство, к которому стремится каждый истинный художник. Я был посредственным новатором рифмы. Это было все, на что я был способен. Но рифма, даже очень интересная рифма, еще далеко не поэзия. Я мог прогреметь в подлунном мире как поэт подворотен, обоссанных заборов и стен вокзальных сортиров. Меня читали бы, сидя на толчке. Такой разновидности всемирной славы мне было не нужно. Я понял, что мне как личности конец. Продолжать жить в надежде со временем возвыситься и вырасти в поэта-песенника или автора эстрадных куплетов не имело смысла. Мои запросы были неизмеримо выше. Я пытался выдавить из себя хоть немного свежего вдохновения, но, тюкая пальцем по клавишам пишущей машинки, только разражался рыданиями или истерическим хохотом, потому что у меня ничего не получалось… Мои амбиции во много крат превосходили мои возможности… Разумнее всего было бы сменить направление, чтобы заново проторить

и заасфальтировать индивидуальную дорогу к славе. Надо было менять профессию. Но я не мог заниматься ничем другим, да и не хотел. Литература была моим богом, в ней я видел смысл жизни…

– Поль не миг остановился. – Почему ты не спрашиваешь меня, где Рене, Карим и прочие? Ах, если бы я сам знал, где они! Кстати, ты, кажется, пил тут без меня? Налей, а то после всех этих дурацких ночных заплывов в вечность я, кажется, простудил горло. Мне надо беречь связки, они у меня слабые с детства, чтоб ты знал…

В этом весь Поль. Только что был на волосок от смерти, а теперь он, видите ли, трясется над своим чертовым горлом, будто ему завтра предстоит петь в Ля Скала.

Самсон вспомнил балкон, на котором двадцать лет назад они с Полем стояли перед его, Самсона, отъездом в Асперонию, вспомнил оплеванного Полем почтенного пешехода, и странное чувство охватило его. Поль словно продолжал тот давний разговор, и словно не было этих двадцати лет, проведенных в разлуке.

Самсон плеснул в стаканы немного виски.

После того как Поль сделал добрый глоток, кожа на его лице порозовела.

После второго глотка Поль вдруг откинулся в кресле и залился смехом.

– Самоубийца! Святые угодники! Подумать только, я самоубийца!

– визгливо вскрикнул он и ударил себя ладонями по худым коленям. – Это было бы пошло, если бы не было так смешно! Я сейчас подохну от хохота! Вдобавок, меня спас старый друг, который каким-то непостижимым образом пролез в короли! Послушай, Сонни, – надеюсь, ты по старой памяти позволишь мне так тебя именовать? – как это тебя угораздило вдруг сделаться королем? Как это тебе так подфартило? И, наконец, почему ты, а не я стал цезарем! Почему жребий пал на тебя? Почему – не на меня?! Мне кажется, я заслуживаю этого ничуть не меньше. Во мне столько пороков… У меня к тебе множество вопросов: став королем, достигнув, так сказать, заоблачных вершин, познал ли ты, кто управляет всем этим всемирным безобразием, всем этим процессом закономерностей и случайностей, из которых складывается наша жизнь, и каким образом в наше лихое время становятся королями? Что, есть рецепт? Если есть, поделись! Мне тоже хочется побывать в шкуре короля. Каково это – повелевать тысячами подданных, распоряжаясь их телами и душами? И еще, если ты всамделишный король, значит ты – помазанник Божий? Каково это – быть помазанником Божьим? И что, помазанник Божий – это уже не столько человек, сколько… То есть, я хотел спросить, король, он кто – сверхчеловек, полубог?! До встречи с тобой я был знаком только с королями из карточной колоды. Ах, Сонни, каким же ты, право, был милым парнем! И вдруг на тебе… Король… придворные… королева… принцы… всякие там принцессы… дворцы… какое-то мифическое королевство Асперония… Ах, как низко может пасть человек! Не понимаю! Но я-то, я-то хорош, бултыхнуться в Сену в такое неподходящее для купания время года!.. А в общем-то я за тебя рад, ты все-таки хоть чего-то добился… В короли выбился… Не то, что я…

Он опять заливается смехом, он весь исходит мелкими каркающими стонами, он кашляет, переводит дух, опять заходится в хохоте, из глаз выкатываются слезы, он трясется как паяц, который сам себя дергает за ниточки… Но это не приступ неврастении или эпилептический припадок, Самсон видит, Поль смеется от души и искренно.

– Прости меня, – наконец выдавливает он, – давно я так не веселился. В любой мелочи при желании можно найти смешное. Непревзойденным мастером в этих поисках был Джером. Говорят, он даже из железнодорожных катастроф выжимал фельетоны, читая которые его чопорные соотечественники хохотали до колик.

Поль замолчал. Казалось, он наслаждался уютом, покоем, выпивкой и обществом приятных ему людей. Самсон посмотрел на старого друга. И его больно уколола мысль, что Поль был прав, когда говорил о своей неспособности создать что-то, по своей значимости хотя бы сопоставимое с его давней мерзостной поэмой.

Поль напоминал некий хрестоматийный цитрусовый плод, из которого выжат сок. Какая же это трагедия для мечтателя! Мечтатель уже видит себя без пяти минут начальником земного шара, и вдруг ему становится совершенно ясно, что он круглый нуль!

Есть всё – и ум, и интеллект, и вкус к жизни, и желание творить, и молодость, и энергия, и образованность, и способность широко мыслить, и складной нимб в кармане, и самоирония… А чего-то главного не хватает.

Будто некий дальновидный садист при твоем рождении вынул из тебя каминными щипцами кусочек твоего «я» и припрятал для кого-то, кому, по мнению садиста, этот кусочек нужнее и кто с этим кусочком без помех устремится к успеху. Без этого кусочка Поль неполноценен… Он не представляет собой боеспособной творческой единицы. Он ущербен.

Без этого кусочка остается одно – заплыв в бессмертие, то есть камнем в воды бездушной Сены, где костями таких же несчастных устлано дно от Труа до Гавра.

Люди, заболевшие литературой или поэзией, уже не могут жить другой жизнью. Им подавай славу. А если ее нет, то вряд ли они пойдут в почтальоны, клерки или стоматологи. Они нуждаются в признании. Они не удовлетворятся процессом творчества как таковым, им нужен рукоплещущий читатель.

Как не устроит их и прозябание в качестве главы добропорядочного семейства, где по воскресеньям все собираются за обеденным столом, и обед, начавшийся пошлой молитвой о ниспослании всем сидящим за столом здоровья и прибавки к жалованью, заканчивается традиционным пудингом с патокой, чаем с ежевичным джемом, сытой икотой и тяжелым сном без сновидений.

Нет! Покойная жизнь благочинных буржуа не про них.

Более несчастных людей природа не создала.

В лучшем случае их ждет университетская кафедра, с которой несостоявшийся гений может безнаказанно громить своих состоявшихся оппонентов. А в худшем – вышеозначенные воды полноводной Сены, в утробе которой хватит места для всех.

Господь, санкционировав твое рождение, думал Самсон о Поле, наделил тебя непомерной спесью, но не дал таланта. Когда Поль вылез из живота матери, родилось не вершинное произведение природы, а урод, которому в качестве довеска, на несчастье, Господь даровал критический ум и развившуюся с годами пагубную способность к беспощадному самоанализу.