Ледяной Скипетр
Шрифт:
Пока каша медленно томилась, Елена осмотрела окрестности. И тут же заметила нечто, заставившее ее замереть. В стороне от ее лагеря, на припорошенном снегом мху, виднелись следы. Не оленьи, не волчьи. Человеческие. Неглубокие, четкие, свежие. И рядом, на нижней ветке молодой елочки, болтался, зацепившись за сучок, амулет. Медный, потускневший от времени, с вычеканенным изображением Сварога — бога-кузнеца, творца мира и хранителя справедливости.
— Это он, — беззвучно прошептал домовой, высовывая из рюкзака свою тенеобразную голову. — Морозник-отступник.
— Он следил за мной? Ждет меня?
— Нет. Он сам идет своей дорогой, параллельной твоей. Но оставил знак. Чтобы ты знала: в этом лесу ты не одна.
Елена осторожно сняла амулет с ветки. Металл был на удивление теплым, живым на ощупь. Она перевернула его и на обратной стороне увидела процарапанную надпись: «Не верь трону. Но не разрушай его».
Уголки ее губ сами собой потянулись вверх. Слабая, но искренняя улыбка озарила ее лицо. Впервые за долгие дни, полные страха и неопределенности, она почувствовала не призрачную надежду, а нечто осязаемое. Знак. Намек на то, что ее безумный путь имеет смысл.
Но улыбка быстро угасла, смытая новой волной тягостных раздумий. «А что, если я ошибаюсь? — зашептал внутренний голос. — Что, если лед и вправду лишь красивая тюрьма? А огонь Хана — не слепая ярость, а болезненное, но необходимое очищение?» В памяти всплыли слова Следопыта из поезда: «Огонь дает жизнь». И в них была своя, ужасающая правда. Вологда с ее застывшими жителями — разве это жизнь? Замороженные деревни Севера — разве это порядок? Нет. Это смерть, облаченная в сверкающие одежды.
Она посмотрела на свою руку. Под серебряным ободком перстня угольный глаз, оставленный Следопытом, слабо пульсировал, будто чувствовал направление ее мыслей.
— Ты боишься, что он прав, — констатировал домовой, его голос прозвучал прямо у ее уха.
— Я боюсь, что все они по-своему правы, — тихо ответила Елена. — Императрица, цепляющаяся за порядок любой ценой. Хан, видящий спасение в тотальном разрушении. Леший, говорящий о балансе, но не указывающий пути. Каждый из них ослеплен собственной болью и видит лишь ее.
— Тогда найди то, что объединяет их боль, — посоветовал домовой. — То, что видят они все, но по отдельности. В этом и будет ключ.
Каша была готова. Елена ела медленно, почти безвкусно, просто чтобы наполнить желудок, и грела о теплый котелок окоченевшие пальцы. Ночь опустилась на тайгу стремительно и бесшумно. Небо затянуло плотным, непроницаемым одеялом туч, ни одна звезда не пробивалась сквозь него. Завернувшись в поношенный плащ, она положила ветку ольхи под голову вместо подушки и закрыла глаза, надеясь на хоть несколько часов забытья.
Но сон не приходил. Его место занял другой звук. Не безобидный шорох ночного зверька и не убаюкивающий шелест листвы. Это были шаги. Тяжелые, мерные, не скрывающие своего присутствия. Они приближались к ее лагерю с неотвратимой уверенностью.
Она не открыла глаз, лишь замедлила дыхание, притворившись спящей. Сердце бешено колотилось где-то в
Шаги замерли у самого края защитного круга.
Елена почувствовала жар. Исходил он не от тлеющих углей. Это был жар живого существа. Но привычного запаха человеческого пота, кожи, дорожной грязи не было. Вместо него в нос ударил едкий, горький аромат гари, паленой коры и горького пепла.
Она открыла глаза.
Перед ней, по ту сторону соляной линии, стоял Огненный Следопыт. Высокий, закутанный в черный, поглощающий свет плащ, безликий и бездушный. Там, где должно было быть лицо, колыхалась лишь тень, и в ее глубине горели два уголька, лишенные всякого выражения. В его руке был не меч и не кинжал, а жезл из обугленного, потрескавшегося дерева, и на его конце плясало, извивалось пламя. Но пламя это было не желтым или красным, а холодным, пронзительно-синим, и от него веяло таким же леденящим холодом, как от самого глубокого льда.
— Ты далеко зашла, Ветрова, — произнес он. Его голос был похож на треск горящего под дождем дерева, на гулкий грохот рушащейся в огне кровли.
— Я иду туда, куда должна, — ответила Елена, не поднимаясь с земли. Ее собственный голос прозвучал на удивление ровно.
— Москва не примет тебя. Трон дрожит от одного твоего дыхания. Он боится льда, который может растаять, унеся с собой всю его власть.
— А Хан? — спросила она. — Он примет того, кто несет огонь, что не согревает, а лишь испепеляет?
Следопыт замер на мгновение, будто этот вопрос застал его врасплох. Потом, тише, почти беззвучно, проскрипел:
— Ты видела Вологду. Ты видела, как лёд останавливает жизнь, превращая ее в вечный памятник самой себе. А теперь взгляни туда, откуда я пришел.
Он поднял свой жезл. Синее пламя вспыхнуло ярче, и в поднимающемся от углей паре между ними заколебались, проступили видения. Елена увидела выжженные, потрескавшиеся поля, уходящие до горизонта. Увидела русла рек — не наполненные водой, а глубокие, зияющие трещины в иссохшей земле. Увидела черные, обугленные скелеты деревень, и на их фоне — женщину, держащую на руках ребенка. Кожа младенца была сухой и полупрозрачной, как старый пергамент, его глаза закрыты, губы растрескались от жажды.
— Твой лёд высасывает жизнь из нас, — голос Следопыта прозвучал с новой, жуткой силой. — Каждая снежинка, что ложится на стены Кремля, каждая сосулька на его башнях — это чья-то не пролитая слеза, чья-то последняя капля влаги, украденная у моей земли. У земли, которая горит.
Елена пошатнулась. Она не просто видела эти образы — она чувствовала их. Чувствовала сквозь лед в своих собственных жилах, сквозь магию, что стала частью ее. Это была не чужая, абстрактная боль. Это была боль, в которой была и ее вина. Вина ее рода, ее наследия.