Леди и Волк
Шрифт:
— Это вне его компетенции, — заметил Стефан. — Инквизиция обладает большей властью, чем архиепископ.
Марлоу улыбнулся.
— Время покажет, мой друг. Однако пока вы здесь, могу сообщить, что обнаружил нечто странное в комнате графини Розалинды.
Стефан нахмурился. Любовь Марлоу к интригам не была для него тайной.
— Вы имеете в виду свою мать? Я не раз слышал, что вы обращались к ней именно так.
Марлоу пожал плечами.
— Разве инквизицию беспокоит, как я называю женщину, которая меня родила?
— Меня беспокоит все, граф, — ответил Стефан. —
— Розалинда, на самом деле, моя мать. Но, кроме того, она озлобленная и властная женщина…
— …которая мешает вам единолично управлять графством? — продолжил Стефан и заговорщически улыбнулся.
Марлоу был достаточно проницателен и умен, чтобы ответить прямо. Вместо этого он достал маленькую статуэтку женщины со множеством грудей. У ее ступней лежал полумесяц.
— Я нашел этого языческого идола в ее спальне, — продолжил Марлоу. — Я уверен, что она ходила на праздник в деревню и участвовала в ужасных языческих обрядах.
Стефан резко повернулся. Он не мог поверить, что Марлоу посмеет предать свою мать, которая всю жизнь обожала его. Он мрачно взглянул на брата.
— Такое обвинение может привести к ее казни, — сказал он, надеясь, что Марлоу передумает и откажется от клеветы.
Но Марлоу лишь печально покачал головой.
— Я потрясен не меньше вашего. Но как благочестивый христианин, не позволю, чтобы в замке процветали ересь и поклонение языческим идолам.
Стефан понимающе кивнул.
— Не стоит терять время. Мы начнем расследование немедленно. Я должен все выяснить, задать вопросы относительно графини слугам и вассалам этого графства.
Марлоу побледнел.
— Неужели это необходимо? Во Франции вы хватаете людей по одному подозрению и мучаете, пока он не сознается. Зачем же здесь вести расследование?
— Наше появление на этой земле не должно слишком раздражать людей. Надо, чтобы другие тоже осудили ее перед сожжением.
— Перед сожжением? — прошептал Марлоу. На его лицу промелькнуло нечто похожее на сожаление и тут же исчезло.
— Таков закон, лорд Марлоу. Руки инквизиторов не должны быть запачканы кровью. Поэтому сожжение может быть единственным видом казни. И графиня будет сожжена, если не раскается в ереси. Расследование только подтвердит ваше обвинение. Если люди убедятся в ее грехе, то одобрят наказание. А пока, скажите, не скрываете ли что-нибудь вы, граф?
— Нет, — медленно произнес Марлоу. — Мне нечего скрывать. Можете спросить кого угодно. Однако здесь много таких, за кем стоит присмотреть. В деревне есть несколько женщин, замеченных в ереси.
— Было бы неплохо иметь список. И сообщите своему дворецкому, что завтра утром мы начинаем расследование по делу графини Розалинды. — Стефан сухо поклонился и ушел. Внутренне он ликовал. Теперь он мог говорить с любым обитателем замка. И никто не удивится, если он задаст несколько вопросов о графе Джеймсе.
Стефан добрался до отведенной ему комнаты. Он чувствовал накопившуюся за целый день усталость и невероятную тяжесть на сердце. С трудом открыв тяжелую дверь, он вошел в спальню и облокотился на дверной косяк. Такого жестокого предательства
Он всегда гордился ее благородством и достоинством. И сейчас, описывая по комнате круги, он думал о ней и о себе как о едином целом. Стефан, безусловно, любил девушку той любовью, которую воспевали в своих балладах менестрели. В этот вечер, не имея возможности соединиться с ней, он ощутил всю глубину своих чувств, которые раньше, как ему казалось, едва мерцали в душе. Сердце страдало от мучительно сладкой боли.
Он яростно сорвал с шеи накидку. Но освободиться от всего маскарадного костюма Стефан не мог. Надо было дождаться, пока слуги принесут кадку с водой. А до этого было еще далеко. Недовольный этим обстоятельством, он скинул капюшон, снял повязку с глаза и сел на стул, поставив ноги на каменный очаг.
Мысли его опять вернулись к Кэтрин. Он доставил ей немало хлопот и волнений, а их близкие отношения стали для нее актом самопожертвования. Стефан спрашивал себя, будут ли ее глаза светиться счастьем и желанием, когда все останется позади, — когда замок перейдет к нему в законном порядке, когда он будет признан графом и когда они наконец поженятся. Он, определенно, не принимал близко к сердцу ее клятву Джорджу и задавал себе вопрос, было ли это правильно. Если он любил Кэтрин, считал Стефан, то должен был позволить ей самой сделать выбор. Но он не захотел ждать и сам принял за нее решение. Это было непростительно.
Он плакал и смеялся одновременно. Глядя на раскалившиеся добела камни, он кусал губы, пока кровь не перемешалась со слезами.
«Стоик может плакать в двух случаях, — вспомнил он слова отца, — из-за любви или смерти. Один раз, когда встречает любовь, и другой раз, когда ее теряет…»
— О, Кэтрин, я безумно люблю тебя! — прошептал Стефан.
— Милорд! — внезапно услышал он из коридора голос Европы.
Быстро смахнув со щек слезы, он надел на глаз повязку и накинул капюшон.
— Войдите! — рявкнул он.
Европа открыла дверь, пропуская вперед двух слуг с деревянной лоханкой. За ними вошли еще шесть, которые несли большие горшки с горячей водой. Когда они опустошили свои сосуды, кадка была наполнена почти до краев.
Стефан был доволен и внутренне усмехнулся. Европе удалось запугать бедняг его персоной. И в этой кадке было намного больше горячей воды, чем требовалось для купания. Марлоу, узнай об этом, пришел бы в ярость.
Когда все ушли, Стефан попросил Европу покараулить у двери.
Наконец-то он мог раздеться. Он с удовольствием освободился от своего маскарадного костюма и очистил лицо от толстого слоя краски, кусочки которой выбросил в огонь. Полностью обнажившись, он с наслаждением погрузился в горячую воду.
Кэтрин тихонько приоткрыла дверь. Приложив палец к губам, она многозначительно посмотрела на Европу и вошла.
— Европа? — напряженно спросил Стефан, ощущая какое-то движение за спиной.
— Не беспокойтесь, милорд, все в порядке.
— Ты принесла губку и мыло? — спросил он кормилицу, глядя через плечо.