Леди и лорд
Шрифт:
— Мои садовники высадили прошлой осенью пять тысяч тюльпанов, — сообщил Джонни, — и в следующем месяце, когда мы приедем, они как раз начнут цвести. Представь, какая красота нас ожидает.
Обняв ее покрепче, он принялся говорить о том, как они подыщут повитуху в Амстердаме или в Роттердаме, а то и в самой Гааге. Элизабет, конечно, остановит выбор на женщине, которая ей самой придется по нраву. Всем известно, что в Голландии повитухи знают свое ремесло как никто иной. Взять хотя бы Францию. Француженки — известные неженки, ни за что толком взяться не умеют. То ли дело Голландия! Женщины
— А главное, мы будем в безопасности, — произнес он наконец.
— Жаль, что я тебе мешаю.
При этих словах Джонни замер, а затем заключил ее лицо в свои большие ладони. Глядя ей прямо в глаза, он тихо, чтобы не нарушить воцарившийся покой, но вместе с тем твердо вымолвил:
— Никогда не говори так. Даже не думай. — Этот человек был с детства приучен не бояться трудностей. При необходимости он мог принять любой вызов судьбы, тем более сейчас, когда ему приходилось отвечать не только за свою жизнь, но и еще за две, которые были для него ценнее всех земных благ. Его глубокий голос понизился до шепота: — Завтра вечером мы увидим море.
Ее глаза наполнились слезами.
— И наш ребенок родится в Голландии.
Он кивнул.
— Слово Равенсби.
Плотно поужинав, они легли на ложе из сухого папоротника, накрытое пледом. Каменные стены, нагревшись от очага, хорошо хранили тепло. А лошади тихо переступали с ноги на ногу, жуя овес, и от их присутствия зимняя ночь становилась еще более теплой и мирной. Такое уединение благотворно подействовало на Элизабет. Страхи понемногу отступили. Большое тело Джонни грело ее спину, давая ощущение покоя и безопасности. И она заснула так безмятежно, словно они не были беглецами, за которыми по пятам шла погоня.
Утром выспавшиеся супруги вывели лошадей из дома. Утреннее солнце пригревало, и из-под тающего снега уже появлялись первые кустики зеленой травы. При виде этой красоты хотелось забыть обо всем на свете. Однако запас дров в доме требовал пополнения. Элизабет помогала мужу. Яркое солнце теперь настраивало ее на более оптимистичный лад. «Интересно, сколько времени нам потребуется, чтобы проехать двадцать миль?» — задавала она себе вопрос, но уже без прежнего беспокойства. Двум всадникам предстояло под покровом ночи проскользнуть мимо нескольких разъездов. Почему бы и нет? Вряд ли солдаты намерены не смыкать глаз всю ночь напролет. К тому же Джонни говорил, что они поедут по землям, находящимся в частном владении.
Элизабет понемногу начала забывать, где находится. Задумавшись, она поскользнулась на полоске льда и, пронзительно вскрикнув, упала навзничь. Охапка дров, которую она хотела отнести в дом, навалилась на нее сверху.
В тот же момент Джонни был рядом с ней. Расшвыряв дрова, он тут же принялся ощупывать ее. И, удостоверившись, что все обошлось, осторожно отнес ее в хижину. Так она снова оказалась на охапке сухого папоротника, завернутая в плед.
— Больше
— Слушаюсь, сэр, — слабым голосом откликнулась она, все еще не придя в себя после падения. Глядя в обезумевшие от тревоги глаза мужа, Элизабет не решалась сказать ему, что почувствовала схватки. Она сама успокаивала себя мыслью о том, что ничего серьезного не случилось — просто кишечник, должно быть, расстроился.
Однако спазмы не прекращались, и через час Элизабет уже не могла скрыть этого. За каждым сокращением мышц следовал острый приступ боли. Ее лицо исказилось от неведомых прежде страданий, брови трагически надломились. Через некоторое время появился Джонни, бегавший к соседнему ручью, чтобы принести ей попить. И тогда она решилась на признание:
— Кажется, началось.
Даже густой загар не смог скрыть смертельную бледность, разлившуюся по его лицу.
— Так рано… — только и смог пробормотать он, с ужасом подумав, что семимесячный ребенок сейчас неминуемо обречен.
— Ничего, может, обойдется, — слабо улыбнулась Элизабет. «Господи, хоть бы в самом деле пронесло, — молилась она в душе. — Если нет, то наш ребеночек погибнет».
Джонни только кивнул. Его язык присох к гортани. Несмотря на огромную силу воли, сейчас он был беспомощен. Судьба Элизабет в этот момент не зависела от него. Он даже не мог отправиться за помощью. В таком состоянии ее нельзя было оставлять одну.
— Посмотри, есть ли кровь… Я ничего не чувствую.
ему тотчас захотелось крикнуть: «Нет!» Кровь сейчас могла означать только одно: никакой надежды на то, что ребенок будет жить. И все же, как бы ему ни хотелось убежать от реальности, Джонни не мог не подчиниться. С замирающим сердцем он приподнял зеленый плед, затем темно-оранжевую юбку из тонкой шерсти. В сумраке, наполнявшем хижину, он почти ничего не видел.
— Кажется, ничего нет, — с сомнением произнес Джонни, особенно остро ощущая в эту секунду собственную беспомощность.
— Возьми мой платок, — сказала Элизабет, стягивая с шеи льняную косынку. — Господи, хоть бы не было…
Он прижал тонкую ткань ей между ног и для верности подержал несколько секунд. Затем быстро вытащил на свет и впился в нее нетерпеливым взглядом, словно решив про себя, что дурная весть все же лучше гнетущей неопределенности.
Джонни придирчиво осмотрел тряпицу несколько раз, а затем с улыбкой протянул ее Элизабет. Белый квадрат голландского полотна остался чистым.
— Вот видишь, ничего, — немного дрожащим, но все же торжествующим голосом объявил он.
— Во всяком случае, пока, — вздохнула она тоже с облегчением, хотя боль не проходила.
— Ты, главное, лежи тихо, а я сделаю все, что ты пожелаешь, — взбодрился муж, который только что был перепуган до смерти. — Только приказывай, — добавил он. — Если, конечно, это принесет тебе облегчение в нынешнем положении, вина за которое целиком лежит на мне. — Ему хотелось хоть как-то отвлечь ее от черных мыслей, а потому приходилось шутить, пусть и неуклюже. Пытаясь развеселить жену, он забывал о собственных терзаниях, связанных с невозможностью отвести опасность от любимой в этой гибельной ситуации.