Леди и лорд
Шрифт:
— Далеко ли отсюда до бухты Маргарт? — осведомилась Элизабет, поблагодарив мужа улыбкой за заботу.
— Миль двадцать [22] , — слегка приврал он, сократив расстояние, чтобы не лишать ее оптимизма.
— Не лучше ли нам ехать ночью?
Он неуверенно кивнул и опустился рядом с нею на корточки, протянув руки к огню.
— С одной стороны, меньше риска, — задумчиво произнес Джонни, завороженно уставившись в пляшущее пламя. — С другой стороны, если мы наткнемся на солдат, им наверняка покажутся подозрительными люди, путешествующие в столь поздний
22
Примерно 32 километра.
— Уж за пять часов двадцать миль мы как-нибудь осилим, даже черепашьим шагом.
На деле миль было не двадцать, а скорее двадцать пять. К тому же Джонни знал, каким тяжелым испытанием для них станут те первые мили, которые им придется преодолеть в горах.
— Возможно, — нехотя согласился глава беглого семейства. И тут же резко встал, не в силах сдержать терзавшего его раздражения. Проведший почти всю сознательную жизнь в бесшабашном удальстве, этот человек сейчас едва не сходил с ума от того, что беременность Элизабет требовала от него быть предельно осторожным. — Пойду поищу дров на ночь, — внезапно решил Джонни. — Если проголодаешься, пока меня нет, возьми мясной пирог. Вон там, на столе, — добавил он, подтаскивая стол ближе к очагу.
— Господи, до чего же тяжко чувствовать себя гирей на твоих ногах. — В морозном воздухе горестный вздох Элизабет превратился в небольшое облачко пара. — С каждым днем я все больше убеждаюсь, что ни на что не гожусь, стоит мне покинуть дом, полный прислуги.
— Боже милостивый, да уж не ожидаешь ли ты, что я собираюсь заставить тебя колоть дрова? Разве для этого создана женщина? — Наклонившись, муж бережно погладил ее по волосам. И она, подняв голову, ответила ему улыбкой, исполненной любви. — Единственное, что ты сейчас можешь сделать, так это вознести благодарственную молитву — уж не знаю, какое божество покровительствует домашнему очагу, — за то, что человек, останавливавшийся здесь до нас, оставил после себя запас хвороста. Иначе мне первым делом пришлось бы отправляться за милю отсюда к кустарнику, чтобы наломать веток.
— Лучше я помолюсь за тебя, — сказала Элизабет, которой в этот момент, когда она валилась с ног от холода, голода и усталости, как никогда, было нужно участие близкого человека. — Сейчас слишком холодно, чтобы бродить в поисках дров. Может, сожжем лучше стол?
— В сообразительности тебе не откажешь, — хмыкнул Джонни. — Беда только, что на ночь его нам не хватит.
И пока Элизабет жалась у огня, Джонни развернул бурную деятельность снаружи, в холоде и темноте. Поток отчаянных ругательств, свидетельствующий о том, что его усилия не приносят пока ощутимых результатов, вскоре сменился громким криком боли. Затем снова последовали ругательства, и в конце концов — опять вопль, на сей раз, кажется, торжествующий. Через пять минут появился сам Джонни, неся охапку наколотых поленьев.
— Боюсь спугнуть удачу, но есть основания подозревать, что наши дела пошли в гору, — радостно улыбнулся он, стряхивая с волос и плеч мелкий снег. — Здесь неподалеку, в ямс, припасено столько дров, что нам вполне хватит согреться.
Его веселость показалась Элизабет несколько неестественной, В теперешних условиях, когда за его голову была назначена огромная цена, а имение и титул конфискованы, у него, казалось бы, были все основания как раз для
— Что это с тобой? — спросила Элизабет.
— В яму провалился.
— Нет, я хотела спросить, как это тебе удается быть таким веселым?
— А что тут удивительного? Я нашел дрова, а это значит, что мне не придется тащиться в кромешной тьме Бог знает куда за вязанкой сырого хвороста, а потом волочь ее на себе в гору, не зная точно, разгорится ли такое топливо. — Он еще раз встряхнул головой, и мокрый снег с его волос рассыпался во все стороны. — Не знаю, как тебе, а мне сейчас действительно весело. А уж если бы ты замесила лепешки, пока я таскаю дрова, то моего хорошего настроения наверняка хватило бы и на твою долю.
— Знаешь, я, пожалуй, попытаюсь разогреть запеченного тетерева на вертеле, а ветчину подогрею на каминной решетке. — Настроение мужа, кажется, понемногу передавалось и ей.
— Я всегда чувствовал, что люблю тебя до смерти не только за… как бы это сказать… — В сумраке лачуги его белозубая улыбка сверкнула как молния. — Но также и за многое другое. Ну, в общем, сама знаешь: за твое умение вышивать, накрыть чайный стол…
— За мою невоздержанность? — напомнила она, бросив на него полный неги взор. Ее ресницы при этом вспорхнули, как крылья бабочки.
Его улыбка стала еще шире.
— Именно к этому я и клоню.
Джонни знал, как заставить ее забыть о холоде и голоде, об опасности, нависшей над их головой. Он мог заставить ее улыбаться даже сейчас, когда она, с лицом, малиновым от огня, и промерзшей спиной, сидела на шаткой табуретке, боясь пошевелиться, чтобы не упасть.
— Я люблю тебя, — прошептала она, чувствуя, как его уверенность придает ей надежду и силу.
— Мы доберемся до корабля, — спокойно произнес Джонни, опустив дрова на пол и приблизившись к ней, сознавая, как сильно сейчас она нуждается в словах поддержки.
— Знаю, — прошептала Элизабет, хотя на деле совершенно не представляла себе, каким образом им удастся преодолеть двадцать миль под носом у многочисленных дозоров и остаться при этом незамеченными.
Сидя на холодном земляном полу, Джонни потянул ее вниз и усадил к себе на колени, согревая своим теплом, силой своей любви и нежности, тихонько покачивая, как маленького ребенка.
— Завтра вечером мы отправимся в дорогу, на восток. Наш путь проляжет в основном по землям моих друзей и соседей. И все с нами будет в порядке. Робби, должно быть, уже ждет нас в бухте. И очень скоро у нас начнется новая жизнь. Ты ведь еще никогда не бывала прежде в Голландии?
Элизабет задумчиво улыбнулась, и Джонни тут же нежно поцеловал ее.
— Там сейчас гораздо теплее, — забормотал он с легкой улыбкой. — Вот увидишь, тебе понравится.
— Расскажи мне об этой стране, — попросила Элизабет, желая забыться в мире слов, образов и мечтаний. Холод и страх становились для нее невыносимыми. — Расскажи мне, какой у тебя там дом.
И он начал рассказывать ей о своем жилище во всех подробностях, неспешно и основательно, поскольку знал, как нужна ей сейчас надежда. В ее воображении предстал уютный дом, стоящий неподалеку от Гааги, среди полей. Его стены были выкрашены в бледно-желтый цвет, а вокруг раскинулся огромный сад.