Лечение водой
Шрифт:
Люди отдыхают, лежа в воздухе. Невидимые постели… а может, это некая фантастическая гимнастика тела? И души? Над засвеченным солнечным лугом. Они лежат в два ряда, каждый из них – точно против другого. И так парами далеко, далеко… Им так беззаботно и спокойно-радостно, Костя знает. Их фигуры не отбрасывают теней.
Вчера он рассказывал Оле про исчезновение конфликтов и маскировок.
«Если бы мы научились чувствовать чужую боль, как свою… мы никогда не стали бы причинять ее. Вообще вся боль исчезла бы разом, просто логически… Но для этого нужно соединение времени в миг. А так – мы причинили кому-то боль, и только позже
Эти люди. Лежащие в воздухе, над зеленью. Они научились?..
«С понедельника мы с Олей общаемся… уже неделю. Когда она могла бы видеться с Меркаловым? В лаборатории каждый день… туда она приходит после двух? Может, после четырех? В любом случае, сразу после лекций в институте. А потом по вечерам… во вторник мы виделись, в среду она мне звонила, в четверг-пятницу – тоже созванивались. Вчера – у Уртицкого, и мы опять говорили после этого. Сегодня… она была весь день в лаборатории – до нашей встречи. Я это почувствовал, она не врала… хотя с другой стороны…» – да, Костя вспоминает эту догадку, когда получил Олины смс: «врет, она врет – «сейчас позвоню ей домой и узнаю, что она там»».
«Да, с другой стороны… я так подумал, да. Но в любом случае! Она не могла бы быть с Меркаловым сегодня – это же точно так».
Костя вскакивает из-за стола и ходит, ходит по комнате…
«Могут ли они видеться в середине дня? Между институтом и лабораторией? Да, теоретически – но тогда что ж это за отношения? Все ясно, они расстались, конечно».
Ты что, с кем-то встречалась, и тебя не полюбили?
Да, но я не хочу об этом говорить… Я сейчас целыми днями занята. Днем у меня лекции, вечером я в лаборатории.
«А вчера у Уртицкого, в субботу… она могла видеться с Меркаловым до занятий? Но почему они тогда вместе не пришли на семинар? Игорь пошел куда-то еще? Нет, такого просто быть не может, он обязательно пришел бы с ней, если б они виделись в тот день…»
Логика, простая логика. Косте просто интересно…
У него все так и гудит в голове.
В теплой пене-поволоке.
«…она видится с Меркаловым после лаборатории… такое возможно – а потом приходит и звонит мне. А с другой стороны… Оля наверняка засиживается в лаборатории!.. Потому что…»
Да если б меня любили, я б на две работы пошла!
«…какая трудолюбивая, и наверняка она сразу после работы едет домой – и мы созваниваемся. Она ведь даже сегодня в воскресенье работала! И разве она могла бы встретиться с Игорем, раз в пятницу сказала мне: «ты не досаждаешь своими звонками»?»
Но тотчас поворачивается эта короткая, приятная, влекущая мысль: «Оля так мало рассказывает о себе… что-то притаилось за телефонной темнотой. Она может вести тайную жизнь – ходить на дискотеки, общаться с друзьями, развлекаться, быть душой компании… и как это подходит к ее грации. К ее идеальной фигуре…» И затертая красота лица. Уже и она кажется такой открыто привлекательной.
Костя
«Днем Оля в институте, вечером – в лаборатории… она может звонить Меркалову вечером? Так она мне звонит, а не ему. И сама, сама ведь!.. Впрочем… – вдруг поворачивается у Кости. – Тогда на мосту ей мог звонить Меркалов. Это вполне вероятно…»
Уже третий раз звонят… я отвечу – хорошо, ладно? Давай попрощаемся тогда.
«Как странно мы тогда разошлись! И я один поехал на метро… Меркалов, Игорь… он так настойчив, потому что Оля совсем не берет трубку. Решила прекратить с ним все отношения?»
Тут вдруг звонит телефон. Костя отвечает… это снова Оля! Прошло всего часа три – после того, как они расстались в Москве. Сейчас десять вечера.
– Оль, что-то случилось?
– Да нет, просто еще поболтать захотелось. Хочешь?
Костя отвечает, что немного занят, как раз сел…
– Пишешь про Город заката? – спрашивает Оля внезапно.
– Ты запомнила, что я говорил о нем, да? – дружелюбно произносит.
– Конечно, естественно. Я все запоминаю, что ты говоришь.
Снова это странное ощущение… что у Оли сейчас иное лицо. Не такое, каким он видел его при встрече сегодня и раньше. Там, по ту сторону – никакой стершейся красоты, никакой «прозрачной бумаги». Просто глубокая красота… и теплый голос, рот, словно принаполненный водой… или это слюна?
– Ну ладно, давай разговаривать… на самом деле, пока не очень идет. Знаешь… – у него что-то нервно клинит в горле. Он ощущает… заставить ее что-то рассказать о себе? Нет, не получится? Он произносит, медленно растягивая слова: – То, что я говорил о деньгах… и что это совершенно не первостепенное…
Он объявляет Оле, что хочет продолжить эту тему… и опять легкий укол – надо же о чем-то говорить.
– Да я все понимаю.
– Да, я чувствую, что понимаешь.
– Я что, похожа на человека, которому нужны деньги?
– Нет, конечно, но я просто вообще часто говорю на сей счет… Расскажу кое-что – тебя повеселит!
– Давай.
– Вот я… э-э… хотел сказать… знаешь, на самом деле, от чего я раскачиваюсь, чтоб начать писать? Мне часто помогает такая мысль… я тебе скажу – ты только не пойми меня неправильно! Но я действительно, знаешь… все время кручу и кручу в голове, презираю – что люди ставят перед собой мелкие цели, превозносят их, поучая меня. Посмеиваются над моим делом, поводят бровью, иронизируют – и что, мол, я о себе такое возомнил…
– А что я могу неправильно понять? – дружелюбно спрашивает она.
– Ну что я пишу из какого-то негативного посыла – ничего подобного. Но этот конфликт и как я презираю тупость окружающих – да, он и впрямь разгоняет меня. Да! В самых разнообразных вариациях это крутится в голове.
– Каких, например?
– Я те скажу сейчас… Ты будешь очень смеяться!..
Костя рассказывает: ведь когда он говорил обычным людям, что связан с писательской тусовкой, они искренне спрашивали, по сколько примерно лет этим писателям – что они поддерживают его в этом деле. Интересовались с намеком, что взрослые люди – скажем, после тридцати – «просто не могут заниматься такими глупостями, считать, что литература – это главное. В наше время, когда все решают деньги».