Лбюовь

Метелица Катя

То есть, если не умничать, а рассуждать на бытовом уровне, естественно = привычно.

Но самые дивные логические финты происходят, когда в пылу пропаганды каких-то идей начинают ссылаться на социальное поведение самых вообще естественных существ. То есть – животных.

Между прочим, это происходит постоянно.

Я была, например, на одном «круглом столе», посвященном вопросам участия российских женщин в политике (скорее, как известно, неучастия), и там, как водится, оказался дядя, который примерно полчаса говорил о петухах и курах. В том смысле, что если курицы начнут сидеть на заборах и кричать, а петухи – пытаться высиживать яйца, то все пойдет кувырком, цыплята передохнут и курятник развалится.

Этот пример – с курятником – любимейший

довод сторонников патриархата; они его приводят постоянно. Между тем пример удивительный. Поскольку он предполагает, что:

– социальное устройство курятника идеально само по себе;

– социальное устройство курятника является эталоном по отношению к человеческой семье и человеческому обществу;

– биологический вид «курица домашняя» должно являться для биологического вида «человек разумный» бесспорным образцом для подражания.

Согласиться с этими утверждениями, честно говоря, довольно трудно. И не потому, что высиживать цыплят якобы скучно, а орать на заборе увлекательно. А потому, что «кура домашняя» (как, впрочем, и домашний петух) – случай какой-то уж очень незавидный. Ни мозгов, ни крыльев. Отвратительное сексуальное рабство в этом самом курятнике. А на птицеферме? И вовсе макабр.

А если копнуть чуть глубже, выясняются и вовсе удивительные вещи. Предками наших домашних кур были дикие курицы, которых называют навозными – они устраивают кладки яиц в теплом перегное. Это очень разумно: получается такой природный инкубатор. Но только надо следить, чтобы температура была ровной, чтобы яйца невзначай не сварились бы, но и не замерзли. Поэтому их надо то закапывать поглубже, то, наоборот, давать слегка проветриться… Всей этой кропотливой работой занимается самец, петух. Самочка навещает его нечасто. Живет какой-то своей жизнью: гуляет с подружками, тусуется, пьет коктейли. В роли интеллектуала я, конечно, против всяких неаккуратных и спекулятивных аналогий с миром животных, но иногда эти аналогии бывают довольно приятными.

Ёлка

«У вас будет настоящая или искусственная?» – весь декабрь этот вопрос приходится слышать по десять раз в день. «А вы уже нарядили?» «А встречать дома будете?» «А 31-го работаете?»

Ёлка – главный ньюсмейкер среди деревьев. Как декабрь, так скудеющие выпуски новостей норовят оживить с помощью еловых сюжетов. Где самая высокая. (Раньше было всегда понятно где – на Красной площади. Увенчанный пятиконечной звездой идеально симметричный зеленый конус так чудесно рифмовался со Спасской башней, что Кремлевская Ёлка воспринималась как полновесный и непременный атрибут советской государственности. И не могло быть ни малейших сомнений, что именно символизирует эта звезда на ёлке – конечно же, солидарность пролетариев пяти континентов!) Дальше: сколько ёлок вырастили, сколько привезли на продажу, сколько нарядили. В прошлом году вот стало известно, что в Москве ёлочных базаров в два раза меньше обычного, и сразу стали говорить: это мэр Лужков лоббирует интересы жены своей Батуриной, пластмассовой королевны. Будет меньше живых ёлок – больше продастся искусственных. И огромные ели, которые красуются на площадях и главных улицах, тоже теперь искусственные, а не привезенные ритуально из Сибири, как это делали раньше. Хотя не думаю, что это спасет сибирские леса.

Вообще ель – не самое ценное дерево. Еловые леса мрачные, темные. Растут елки быстро и часто, как крапива, и, если за этим не следить, норовят вытеснить другие деревья. Красивыми бывают только ёлочки, которым повезло вырасти на просторе, остальные выглядят как ободранные мочалки. Еловые иголки слишком мелкие и твердые, шишки тоже не особо хороши, и смола слишком липкая. Зато необыкновенно звонкое имя. «Ель» – это очень красиво, и «ёлка» тоже. Я знаю по меньшей мере трех Елен, которые предпочитают, чтобы их называли Ёлками, Ёлочками. И еще есть Женя Войцеховская, которая в детстве на вопрос «Как тебя зовут?» всегда отвечала: «Леночка Зайчикова», а если возникали сомнения, поправлялась: «Ладно, по правде Катя Ёлкина».

Дедушкой

Ёлкиным звали первого президента России. В этом было много снисходительности, но и очень много теплоты. Ёлка, дедушка. Зайчик. Говорю же: у ёлки малоценная древесина, но необыкновенно богатая мифология. Причем мифология чисто русская. Ёлки много где растут, но только по-русски они называются ёлками. А тут в одной первой букве сказано больше, чем во всех плачах по белой березе, вместе взятых. К тому же миф белой березы – это искусственный, поэтический миф, причем сравнительно недавний. Уважали дуб, стройную сосну, плакучую иву, всякие романтические кипарисы. До конца девятнадцатого века о березах никто не думал, их даже официально не считали белыми. У Рылеева стволы берез сумрачно чернеют, а у Мережковского даже «чернеют как уголь». Поклонение Белой Берёзе идет главным образом от Есенина. А миф Прекрасной Ели – он детский, совсем наивный и популярный, из отрывных календарей. В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла. Плутишка зайчик серенький под ёлочкой скакал, принесли его домой – оказался он живой; срубили нашу ёлочку, зеленую подружку, под самый корешок, а она нарядная на праздник к нам пришла и много-много радости детишкам принесла… Так вот, все-таки: искусственную или живую? Вопрос на самом деле принципиальный, стилеобразующий, почти идеологический.

Аккуратное дерево, украшенное одинаковыми китайскими шарами или бантиками, с претензией на элегантность, – или кривобокая леспромхозовская красавица, убранная несвежими снегурками, облупленными пингвинами и стеклянными фигуристками из бабушкиной коробки. Два мира, две системы. Причем недостатки есть у обоих вариантов.

Под тяжестью елочной морально-этической дилеммы многие гнутся, но не ломаются. Покупают у бабушек сосновые ветки, прилаженные к дощечкам на манер куста, – и хвоей пахнет, и не жалко. Хоть и не живое, но как бы одухотворенное. Я лично в прошлом году наряжала живую араукарию – это было великолепно. Пока я не выставила ее подышать на балкон – несчастная на морозе скончалась.

Искусственная хвоя – ну, с этим понятно. Это все равно что электрический самовар (чтобы не употреблять более жестких сравнений). Химия, суррогат, дурновкусие. Но и с настоящей не всё хорошо: мусору, знаете ли, очень много, суеты, иголки повсюду. А главное – неприятно смотреть, как она постепенно сохнет и умирает, бедная жертва веселого праздничка. И на помойку нести неохота, и что делать с ней – непонятно.

Рис. 19 Ёлка и ёж

Жаворонок

Время, как известно, приятно убивать. Часто его приходится тянуть, но не советуется торопить. Время плохо эталонизируется: это серьезная научная проблема. Время – вечный соблазн фантастов. Время – деньги, и оно лечит.

Лучший способ обмануть время – путешествия. Летнее время ощутимо замедленней зимнего, потому что дни гораздо насыщенней. И все равно: лето пролетает и зима тянется бесконечно…

Время – категория абсолютно относительная. Мышь живет три года, черепаха – триста, и то, что для одной – вечность, для другой – сущее мгновенье.

Женское время медленней мужского. Самое медленное – детское время. Пять минут – приличный срок. Два часа – огромный срок. У детей нет этого вялотекущего обдумывания прошлого, и поэтому они часто скучают…

Сложно контактировать бывает людям, чьи индивидуальные ритмы не совпадают. Особенно явно это проявляется в момент, который можно назвать так: первая утренняя встреча жаворонка и совы. Это все равно как в воду налить масло. Или в манную кашу – ртуть, и поджечь.

Вот – сова. Я, например. Я уже встала, но еще не проснулась. В тумане еле брезжит пара слабеньких мыслишек. «Если я выпью чаю, то, возможно, приду в себя». «Не надо было ложиться так поздно. Завтра постараюсь лечь в нормальное время. Не позже двух.»