Ларёк
Шрифт:
— Слушай, Олег, ты бы отпустил его.
— Я бы отпустил его, Андрей, но ведь он дерется! — натужно ответил Ломакин.
Андрей посмотрел на них сверху вниз, оценил ситуацию.
— Илья, ты бы закруглялся, что ли? А то мне ждать некогда, ехать надо.
Я поняла, что Андрей привез Илью на своем автомобиле.
— Будешь драться? — спросил Илью Ломакин.
Илья в ответ что-то прохрипел.
— Будешь драться, по голове настучу, — пообещал Ломакин и отпустил Илью.
Тот вскочил на ноги, хотел было ударить Ломакина еще раз, но Олег просто вытолкнул его из квартиры и захлопнул дверь. Раздалось несколько ударов по двери, потом вдруг трель звонка, быстрые шаги и звон разбитого стекла в подъезде. Было слышно, что на площадку выскочила соседка.
— Во цирк, а?
У него был ободран локоть и только.
— Ну, сволочь Илья, сил нет. Бам-бам-бам мне по физиономии, и такой повернулся, чтобы уйти. Он что, думал, что я ему не отвечу? Хотел я было его к стенке приложить, но передумал, вдруг убью ненароком. Ну его, слабосильного.
Ломакину пришлось выйти на площадку, выслушать претензии соседки по поводу разбитого стекла. Я и Светлана тоже выглянули — звонок был основательно раздолбан, на подоконнике кровь — Илья разбил стекло кулаком. Позже Валерия рассказала, что он приехал в ларек, выпил банку тоника, пробил кулаком ДВП, которым был обшит ларек, закурил и стал прижигать себе руку сигаретой.
— Лиана, он же больной, его же лечить надо.
— А он и есть больной, на учете стоит. Ты не знала?
— Нет, — Валерия испуганно на меня посмотрела.
Я представила, что ей пришлось пережить наедине с Ильей, и пожалела ее.
— Он и в армии из-за этого не служил.
— Ужас какой-то, — пробормотала Валерия.
— А он что, курить начал? — поинтересовалась я.
— Да, Лена сказала, что ему идет курить, вот он и курит.
Ну-ну. Три года Илья воевал со мной, бился, чтобы я бросила курить, и вот — на тебе, сам закурил. Вот уж точно, любовь зла…
После драки Ломакин на всякий случай подстраховался. Чтобы Илья с Леночкой не написали заявление в милицию, он просто взял знакомого мента и съездил с ним в ларек. Тот пять минут поговорил с Ильей, и этого было достаточно, чтобы эта парочка раз и навсегда зареклась строить Ломакину козни. Странно, несмотря на то, что весь мир вокруг рухнул в одно мгновение, мне было хорошо… почти неделю. Я спала беспробудным сном сурка, со спокойным сердцем работала, и даже аппетит не пропал. Я давно заметила, что в критических ситуациях мой мозг как бы отключается, не воспринимает окружающее, словно откладывает принятие оценки и важного решения на потом, на тот момент, когда подсознание по-своему переработает и разложит по полочкам происходящее. Наверное, со стороны могло показаться, что это от тупости, но, по-моему, это просто особенность моего мозга, наверное, так мне легче перенести то, отчего можно просто рехнуться.
Так что до меня «дошло» через неделю. Мне стало настолько плохо, что и высказать невозможно. Самым страшным оказалось ложиться вечером в холодную постель. Одиночество после развода стало почти осязаемым, оно чем-то неуловимо отличалось от одиночества до замужества, какой-то тягостной безнадегой. Я никогда никого не впускала в свою душу так близко, никогда ни с кем не откровенничала настолько. Теперь мне было больно от того, что человек, с которым я так себя вела, оказался недостойным этого. Не нужно было так привыкать к другому человеку, корила я себя. Заснуть я не могла до четырех часов ночи, потом все же забывалась какой-то странной дремой, и мне грезились кошмары, и очнувшись в самый страшный момент сна, заснуть я уже не могла. Просто лежала, уткнувшись лицом в твердую спинку софы и думала, думала… По щекам текли слезы, но вслух я никогда не плакала — в нашей семье было не принято открыто выражать свои чувства. В последние годы Аленка со всеми своими любовными интрижками и пьянками как-то отошла на второй план, общалась я в основном с Ломакиным и Леночкой, и в полном смысле Илья, Лена и Олег составляли весь мой мир. Вне этого мира не было ничего, пустота, вакуум. Я оказалось выкинутой за пределы своего собственного мира, и это было по-настоящему жутко. В этот момент главное было — не задумываться. Ну да. Вот только сказать это в миллион
Снились и кошмары, не связанные с разводом. Несмотря на то, что в комнате было тепло, я спала под двумя одеялами. Не потому, что мне было холодно, просто второе, тяжелое одеяло давало ощущение уюта, надежности, которого мне так не хватало этой зимой. Еще не полностью проснувшись, в темноте я откинула второе одеяло, и вдруг поняла, что под ним, между одеялами, лежит, ласково и крепко обнимая меня кожистыми крыльями нечто черное, лаково блестящее… Оно подняло черный, продолговатый, крысиный череп, глянуло акульими, черными глазами и зашипело. Я с криком рванулась с дивана…
Еще один сон: моя квартира, в ней поселился дьявол, именно поэтому все переезжают отсюда. В доме куча малознакомых людей. Все таскают вещи, суетятся…. Я смотрю на весь этот беспорядок, и мне становится страшно. Дьявол где-то здесь, он только ждет, когда я останусь одна… И я остаюсь одна, в комнате почти пусто, поперек стоит лишь диван, за диваном, у стены на полу телевизор. Я хочу уйти, но за моей спиной телевизор вдруг включается, и кто-то зовет меня, изображение расплывчато, и рассмотреть ничего нельзя. Голос странный, плавный, проникает в мозг, звучит внутри… Я бросаюсь к телевизору, не в силах выдержать этот голос, вырываю из телевизора антенну, но он не перестает работать, я хочу выдернуть штепсель, но вдруг обнаруживаю, что телевизор не подключен… Я стою перед ним, обмерев, и не могу пошевелиться от гипнотизирующего воя. В одной руке — антенна, в другой — штепсель. Я просыпаюсь от ужаса, потому что знаю, что мне никогда не выйти из дома и никогда не избавится от этого звука….
Позже стали сниться сны, в которых я убивала Вздорову. Я медленно, со знанием дела, с наслаждением душила ее в коридоре собственной квартиры. С радостью ощущала, как хрустит под моими пальцами ее кожа, слышала ее хрип, видела ее закатившиеся глазки. Это продолжалось так долго, так что я могла досыта вкусить сладкой мести. Потом я отпускала шею, и ее тело медленно валилось набок, и я успевала переступить через тело, прежде чем ее аккуратная, зализанная головка ударялась об пол с таким страшным деревянным стуком, что меня сразу начинало мутить. Я бросалась в комнату, стараясь убежать от этого звука, раздававшегося у меня в голове, и просыпалась.
Вообще, пока Илья жил в нашем доме, в квартире постоянно происходили странные вещи — ни с того, ни с сего вдруг вдрызг разлетались стаканы, которыми никто не пользовался, лопались стекла в окнах, хотя на улице было тепло, ровно пополам лопались пустые банки, стоявшие в шкафах… Ругаться мы начинали каждый раз, когда в доме появлялась ветка ели или осины. На каждый Новый год мы разводились. И волшебным образом мирились, стоило мне или маме выкинуть уже засохшие ветки в мусорное ведро. Анализируя все прошедшее, я поневоле становилась суеверной.
Глава шестая
Я часто видела их на остановке — их было трое, двое мужчин и женщина, все в темной одежде. Одному из мужчин было около пятидесяти лет, он носил очки, и у него было лицо человека, считающего себя праведником. Юноше было не больше двадцати, но выглядел он, как тощий, сухопарый старик, женщину я так и не запомнила. Когда зазвенел звонок, я пошла открывать, уверенная, что это отец вернулся с работы.
— Вы верите в Бога? — тихо спросил старший.
— Понятия не имею, — честно ответила я.