Ларец
Шрифт:
– Вознице я за неболтливость заплатил, да и кто поверит, что вез он двоих мальчиков да одну девочку, а привез троих девиц? Решат, что детина перепил браги, – веселился Филипп. В окнах кареты лиловел по обеи стороны высокий иван-чай, нелюбимый Нелли признак завершения зеленых святок. – А вот чтоб крестьяне твоего батюшки видали с вами чужого, так то вовсе ни к чему. Так что оставлю я вас, не доезжая до границы. А уж полутора месяцев не пройдет, как познакомимся мы наново.
– Как ты это сладишь? – поинтересовалась Нелли.
– Как
– Подружишься ты с ними, как же, – проворчала Нелли. – Они знаешь, вольтерианцы какие. С ними разговаривать, сколько каши наесться надобно.
– Я буду есть очень много каши перед каждым визитом, – веселился Филипп. – Ладно, пора мне поворачивать.
Карета остановилась под развесистым дубом. Нелли с Парашей выскочили на землю, Катя принялась помогать Филиппу вьючить лошадь.
– Красивы дубы, – задирая голову под шатром кудрявой листвы, произнес Филипп. – Выберу, где их много, раз уж кедров тут не растет. Ты помнишь кедры алтайские, Нелли? Я не я буду, коли Прасковия не напоит нас еще баданом из тайного запасу.
– Может статься, что и напою, – хитро улыбнулась Параша.
– Слышь, Филипп Антоныч, правую заднюю в ближней же кузне перекуй, – деловито окликнула Катя.
– Непременно перекую, – Филипп по-прежнему оставался весел, безмятежно весел. – Прощай покуда, Нелли! Будь здорова, Прасковия!
– И тебе доброго здоровья, Филипп Антоныч.
– Катерина, покуда прощай!
Катя, подтягивавшая заднюю подпругу, ответила не сразу. Затем, взглянув чуть исподлобья на Роскофа карими своими глазами, вдруг, к изумлению Нелли и Параши, подбежала к молодому французу, обняла его, вскинув руки, за шею и трижды расцеловала в обе щеки.
– Будь благополучна, дружок, – Филипп, чуть смущенный, занес ногу в стремя. – До встречи! И гляди, негодяй, довезешь не покойно, сыщу тебя и сдеру семь шкур!
Последние слова относились уже к долговязому вознице, зевавшему на козлах.
– Зачем худое слово, будьте наипокойны, барин, – отозвался тот, крестя рот. – О Петровом посту старую барыню вез из Запрудья, больные кости в столицах лечить. Так и та не жаловалась, что растряс.
И снова конский топ смолк вдалеке. Вот и остались они втроем, как были.
– Из чего ты огорчилась, Катька? – спросила Нелли, утешая и себя в том числе. – Филипп же сказал, станет он бывать в Сабурове, уже с осени, коли не раньше.
Девочка не ответила, приноравливаясь вскочить на Роха.
– Погоди, – остановила подругу Нелли. – Чем два раз останавливать, тут и переоденемся. Вот нам и будуар на колесах.
Пришлось сгружать еще часть поклажи, однако ж решение Нелли было разумным. Ну как повстречается кто из соседей? Время самое разъезжее, час полудня.
– Чур
– Да уж не от нее ж помоги ждать, – Параша кивнула на Катю, ожидавшую своего череда на обочине, грызя стебель ромашки. – Вовсе от женской-то работы отбилась, каково будет перевыкать?
Однако ж от обращения с господским женским платьем отвыкла и Параша. Только вывалив все содержимое сундучка на сиденье, они разложили необходимое по порядку: сорочку, лифик, чулки, панталоны, юбки, легкую кисею – все, купленное в последнем по пути городе.
– Поковыляй теперь, как я ковыляла о прошлое лето, – злорадно бормотала Параша, затягивая ленты туфельки.
Параше решено было наряда на крестьянский не менять, чем таковым разжиться в дороге, проще сказать, что пожаловала-де княгиня. Из тех же мыслей мещанское платье должна была купить и Катя.
Покуда Параша возилась со всеми шнуровками, Нелли распустила косу. Волоса уж не кучерявились, как на Алтае, однако сделались из вовсе прямых волнисты, а под затылком ладонь все ж нащупывала единственную пружинящую прядь.
– Уф, готово дело!
Нелли вылезла на яркое солнце, бившее сквозь корявые ветви могучего дерева. Одно было легче: платье девичье, при всех его неудобствах, все ж не сравнить было с бальным нарядом взрослой дамы.
Возница ошарашенно таращился с козел. А и правда никто не поверит, подумала Нелли.
– Катька, теперь ты!
– Ну я так я.
– А сарафан твой где?
– Вот, – коротко ответила Катя, вытаскивая какой-то узел.
Только букеты составлять в эдаком-то виде, подумала Нелли, осторожно ступая по траве. Что ж, пройдет сколько-то времени, и сие занятие уж не покажется ей таким несуразным. Наряд вить тоже делает человека, понуждая его вести себя так, а не иначе.
– Скоро ты там?
– Да сейчас! – сердито ответила Параше Катя, но выйти медлила.
Нелли же торопиться не хотелось. Нетерпенье, мучившее ее три дни перед тем, ушло без следа. В душе затеплилось что-то, похожее на страх. Нелли не сумела бы сказать, что ее страшило – перемена ли жизни, опасения ли, благополучно дома или нет – как-никак целый год не имела она о родных никаких вестей. Просто ей хотелось, чтоб Катька возилась подольше.
Дверца стукнула. Катя вышла из кареты.
Нелли и Параша охнули одновременно.
– Медлила я с этим при батюшке да при Филиппе Антоныче, – сказала она ровным голосом. – Не их то дело, только до нас касается.
Юбка, затканная пестрыми цветами, волочилась за девочкой по земле. Черные кудри, схваченные повязкою желтого шелка, свободно падали на окутавшую плечи красную шаль. Из-под шали выглядывала расшитая стеклянными блестками жакетка черного бархата.
– Катька, да ты чего… – наконец выдохнула Нелли. – Дома ж все рехнутся от такого-то наряду!