Ларец
Шрифт:
– Покуда не делали, – отец Модест вздохнул, поправляя аметистовую булавку в жабо. – Но перед Скончанием Дней едва не каждый из дюжины сможет создать голема, способного ходить, говорить и выполнять приказания. Но не станем отвлекаться на пустое. Вон тот, за кем мы пришли.
Высокий зал, расширенный к окнам и суженный к внутренней стене, поражал сияньем восковых свечей в хрустале и гирляндами красных кринов, свисавших с потолка. Танцы еще не начались, и сладковатая музыка лишь приветствовала входящих. Венедиктов, в бархате лимонного цвету, отороченном черными кружевами, в белокуром своем парике (в точности как волосы хозяйки-големихи, отметила Нелли), стоял в
– А дело-то трудней, чем казалось, – уронил отец Модест.
– Это Вы к тому, что он не отбрасывает тени? – спросила Нелли.
Глава XLII
– Как же мог я ранее не приметить? – сокрушался отец Модест, растирая тонкими перстами висок, словно его терзала жестокая мигрень. – Непростительное небрежение! Нет, не можем мы допустить, чтоб из такой безделицы дело отложилось опять! Ах, сколь я виноват!
– Но без тени он неуязвим, – озабоченно заметил Роскоф.
– Да он не без тени, Филипп, – досадливо поморщился отец Модест. – Его оболочка плотская, стало быть, подчинена законам физического естества. Есть объем и вес, не можно и без тени. Он прячет ее. Но КАК он ее прячет?
– Я заприметил нечто, могущее принесть нам пользу, – Роскоф вытянул шею, что-то выискивая в толпе. – Побудь покуда тут, Нелли.
Людское море тут же сомкнулось за спинами удаляющихся друзей: теперь она осталась одна. Пустое, не страшно.
Звуки полонеза уж гремели под сводами, и Нелли спряталась за огромною напольной вазой, расписанной морскими растениями: еще недоставало, чтоб кто-нибудь сдуру пригласил танцовать. Ваза стояла в изрядной нише, и по одну сторону из-за нее просматривалась стена, у которой на стульях восседали важные старухи, вооруженные зрительными стеклами на золоченых палочках. С другой стороны просматривался крайний ряд танцующих. Отчасти их, впрочем, загораживала огромная эпернь, ярусы коей только что не гнулись под тяжестью угощений. Чередующиеся грозды янтарного и черного винограда нависали над строем вазочек со взбитыми сливками, конфекты в прорезных бумажках взлезли на самый верх, меж тем как внизу румянились сдобные пирожки. Ничья небрежная рука не нарушила еще этой роскоши, но было явным, что красоваться ей недолго.
– Гляди, Поликсена, кто-то прячется в углу за вазоном! – прошептала девица лет шестнадцати. Две ярких птички колибри сидели в ее голубоватой куафюре, а третья парила на тоненькой проволочке, раскинув крылышки, над ними.
– Небось Аглая Минская, она нонче в розах, – ответила ей другая, коротенькая толстушка, украсившая голову незабудками. – Горюет небось – преображенец-то в столицу укатил. Но тише, кабы не услыхала.
Подруги, а по всему судя девицы были таковыми, взяли по вазочке сливок. Резво замелькали костяные ложечки.
– На твоем месте, Поликсена, я б сбежала с гусаром, – решительно заявила девица с колибри, облизываясь. – Кабы меня хотели выдать за старика судейского, так чего терять.
– Хорошо тебе говорить, Татьяна, – вздохнула толстенькая Поликсена. – Алтынов беден, как церковная мышь. Куда он меня может увезть, до ближайшей долговой ямы? Хошь не хошь, а идти мне за судейского.
– Кабы еще не так он плебейски звался, – вздохнула ее подруга, хотя с именем Татьяна едва ль ей было к лицу рассуждать, что плебейски звучит, а что нет. – Подумай, станешь ты госпожа Панкратова.
Нелли навострила уши. Никак это старый знакомец Пафнутий
– Он все дела ведет у одного только господина Венедиктова, – рассудительно продолжала Поликсена. – Очень это папеньке с маменькой по нраву. Папенька говорит, небось только к рукам тысячи по две в год прилипает. А при муже-старикашке жена интересна.
– Ах, душка Венедиктов! – воскликнула Татьяна. – Вот уж кто лучше любого военного! Но кому ты обещалась танцовать менувет? Я оставляла его за Индриковым, а Индрикова еще не видно. Кабы не остаться мне без кавалера.
«Останешься», – подумала Нелли. Отсутствие Индрикова радовало: выходит, он отправился прямиком под Пензу, как и предполагал отец Модест. Однако ж ни тепло ни холодно не делалось от того, что Панкратов также здесь и процветает. Что-то разыскивают отец Модест с Филиппом?
Таиться в укрытии наскучило, Нелли выбралась на белый свет.
Полонез завершился, и на смену ему медленно и величаво вступил менувет. Любимый танец Нелли, невольно залюбовавшейся первой заскользившей по паркету парой – черноволосым высоким офицером-семеновцем и дамою в бирюзовом шелке. Офицер изогнулся в поклоне, дама присела с незримым букетом в руках.
– Свободен ли у Вас сей танец?
Венедиктов стоял перед Нелли, приятно улыбаясь.
Но неулыбчивы были светло-желтые глаза его, с черными, как камень в волосах Нелли, зрачками. На камень-то они и глядели, весьма пристально. Что ж, так вить оно и задумывалось. Так что пускай его глядит. Вот только никак Нелли не ожидала, что окажется одна в этакую минуту. Где ж их носит?
– Танец свободен.
Пусть знает, что Нелли перед ним не трусит!
Они пошли второю парой. Венедиктов поклонился, Нелли присела.
– Я тебя признал, Елена, – лицо Венедиктова словно разделилось на две части, каждая из которых жила сама по себе. Губы улыбались сердечно и лучезарно, а глаза кололи ледяным холодом. – Имя твое к тебе личит, запамятовал тогда сказать. Иль не запамятовал, но слишком ты быстро меня покинула. Ты небось думаешь, оно греческое. О, нет. Оно куда как древней.
– Имя как имя, велика важность какое, – Нелли обернулась медленным волчком под поднятою рукою Венедиктова.
– Уж будто ты не знаешь, что сочетанье звуков – основа любого колдовства. Имя суть мантрам. – Теперь шли они уже в длинной веренице присоединившихся пар. Холодные желтые глаза не отрывались от короны, хотя Венедиктов ни слова о ней не говорил. – Слуги мои разбегаются либо умирают, я утомлен. Лидия сделалась ни для чего не пригодна, Индриков сбежал, но мне лень его преследовать. На днях воротился еще один, и покуда он пользуется отменным здоровьем. Но по особым приметам, что опытный глаз читает в лицах так же явно, как буквы алфавита, мне явно, что дни его сочтены. Но смерть проистечет не от физического недуга, сломана его воля. Средь твоих друзей есть хорошие умельцы.
– Танатов уж в Москве? – Нелли улыбнулась. Ей приятно было, чтоб Венедиктов знал – и они могут быть жестоки, когда надобно. – Впрочем, он и должен был нас опередить.
– Каменщики – глупцы, полузабывшие знанья храмовников, заменившие позабытое детскими игрушками. Но рядом с ними всегда есть где прокормиться подобным мне, – Венедиктов вздохнул, но легко, словно сокрушался о пустяке. – В недалеком грядущем они готовят настоящий пир, досадно б мне было на него не попасть. Силы мои почти иссякли, но я бы напитался. Так вить вы хотите меня истребить, как будто не сами люди сеют зубья драконовы. Я лишь кормлюсь около, ибо для моей екзистенции потребны эманации людских страданий.