Лагерь

Смит Гай Н.

Боже, голова его раскалывалась, как при мигрени. Он закрыл глаза, но боль только усилилась. Боже праведный! Он попытался сообразить, сколько же времени прошло с тех пор, как он покинул коммуну; все его воспоминания смешались в кучу. Работа на участке через день в течение нескольких недель; ему приходилось доить эту несносную козу, которая никак не стояла на месте, залезала копытом в ведро и опрокидывала его. К концу дня он выматывался. Да еще эта девчонка, Донна, требующая от него невозможного. Эта сучка ушла, ну и черт с ней!

Он пошарил в темноте в поисках папиросной

бумаги и табака, нашел их и начал свертывать сигарету, просыпая на постель сухую табачную пыль. Дрожащими пальцами он зажег спичку. В темноте блеснул сноп искр, пламя охватило сигарету. Он стал гасить горящие искры на постели, прожигая дырки в простыне. Глубоко затянулся, наполнил дымом легкие и подержал его там секунду-две, затем медленно выпустил.

В голове у него быстро мелькали обрывки воспоминаний, словно луч солнца, пытающийся проникнуть сквозь густой туман. Коммуна, там что-то произошло. Из-за какой-то девушки, он не мог вспомнить ее имя, но если она не принадлежала ему, то и никому другому не должна была достаться. Он думал убить ее, задушить, размозжить ей голову всмятку, а потом перерезать себе вены. Нет, этого он не сделал, он в этом уверен. На секунду его охватила паника: а что, если он это совершил? Нет, нет, он ее не убивал. Может быть, это она лежит рядом.

Он снова посмотрел на девушку. Хорошенькая, маленькая, но он ее не может узнать, что-то отдаленно знакомое, как будто он ее где-то видел. Одна из девушек, живущих в коммуне, наверно. Он еще раз затянулся, почувствовал горечь во рту и загасил сигарету в пепельнице, стоящей у постели. Голова болела меньше, он стал получше себя чувствовать. В полутьме он перевел взгляд с девушки на себя и улыбнулся тому, что увидел. У него этого не случалось уже несколько недель.

Медленно он протянул руку, коснулся плоского живота девушки, пальцы его опустились ниже, нащупали резинку трусиков, замерли. Он хотел бы вспомнить, кто она такая. Но разве это так важно? Ее бы не было здесь в постели с ним, если бы она не хотела.

Она пошевелилась, он почувствовал, как задвигались и напряглись ее ноги. Она. открыла глаза и уставилась на него, встретилась с ним взглядом, и на ее лице отразилось удивление. Она принужденно улыбнулась, схватила своими крошечными пальчиками его руку и убрала ее с трусиков — мягко, но твердо.

— Всему свое время, но ты кое о чем забыл, — сказала она.

Он открыл рот от удивления. В одну секунду она стала совершенно чужой. Он, должно быть, ошибся, что видел ее где-то раньше, так какого ж хрена она здесь делает?

— Ты кто? — его голос звучал глухо, это был хриплый, неуверенный шепот.

— Я... Синди, — пауза, как будто ей пришлось выдумывать псевдоним, как будто даже сейчас она не уверена. Девушка с усилием села, осмотрелась вокруг. — Это, наверно, твоя комната, потому что я здесь точно не живу.

— Да, моя, — ответил Алан, потому что так было проще всего. Она не знала, и он не знал, так что отныне это его дыра, это решает все проблемы. — Ты пришла сюда со мной, ты была такая усталая, что сразу заснула, — это прозвучало правдоподобно.

— Наверно, — голос ее слегка дрожал. — Я и вправду иду иногда

домой к клиенту, если он хочет.

— О чем ты говоришь? — он всмотрелся в нее. Это или шутка, или зловещая уловка. — Что ты хочешь этим сказать... какие еще клиенты?

— Посетители, — на этот раз ответ прозвучал резко. — Мужчины, как и ты. Ты все еще пьян?

— Нет, — он покачал головой, на похмелье это не походило, более одуряющее чувство, притупляющее мысли. — Мы... мы пошли в ресторан, так? — слабые воспоминания о том, как они сидели в каком-то переполненном зале с девушкой, ели, а потом его сознание снова затуманилось. Ладно, какой-то ресторан, они вместе поели, может быть, даже встретились там, — потом вернулись сюда.

— Я... думаю, что мы должны были где-то есть, — она тоже не была уверена. — Ты, наверно, что-то подсыпал мне в бокал? — на этот раз в голосе ее прозвучала злость, прямое обвинение. Она посмотрела на стул, где была разбросана ее одежда. — Я не люблю подобные штучки, мистер, я ухожу!

— Погоди! — он схватил ее за руку, притянул обратно, почувствовал, как она начала сопротивляться. — Никуда ты не пойдешь. Я хочу знать, что происходит!

— Дурак, — резко ответила она. — Ты думал, что можешь получить желаемое задаром, за цену еды и сонную таблетку! Полиция придет, и тебя обвинят в изнасиловании. Ясно?

Алана слегка замутило, снова сильно заболела голова, в висках у него стучало, возбуждение пропало.

— Только скажи мне, что происходит, — вздохнул он. — Что ты хочешь?

— А что ты хочешь? — она повысила голос. — Что ж, я могу назвать по буквам для тебя, мистер. Поиграем в эту игру. Я — проститутка, если до тебя еще не дошло. Моя цена — тридцать фунтов, и при этом ты должен кое-что надеть! Таковы правила. Понял? Решай, а не то я уйду. Ты отнял у меня время зря.

У него все поплыло перед глазами, комната накренилась, потом снова все встало на свои места. Что-то подсказывало ему, что она не шутила, говорила правду. У нее не было причин врать.

— Понял, — сказал он, закрыл глаза, открыл их снова. Она все еще сидела на постели, вцепившись свободной рукой в трусики. За тридцатку она их снимет... Он отпустил ее, слез с постели.

— Ну?

Он пошел к двери. Ключ все еще торчал в замке, болталась его оранжевая бирка с номером «24». Он мог бы отпереть дверь, велеть ей убираться отсюда к чертовой матери. И через пять минут она вернется сюда с полицией. Тут была какая-то ловушка, он не понимал этой игры, да и не пытался понять. Ему было ясно лишь одно: нельзя ее отпускать. Замок щелкнул, ключ заскрипел, когда он его вытаскивал.

— Эй, ты чего? — девушка, назвавшаяся Синди, вскочила на ноги. Она была явно напугана, оперлась о стену, придерживая трусики, словно опасалась, что он стянет их силой. — Не смей меня трогать, я кричать буду!

— Кричи, сколько влезет! — он указал на окно. — В этом бедламе тебя никто не услышит, а если и услышит, то подумает, что ты визжишь по той же причине, по которой верещит десяток других птичек, у которых дух перехватило на этом чертовом колесе, или как оно там называется. Давай, покричи, сама убедишься!