Лабиринты рая
Шрифт:
– Все это правда? – вдруг спросил он.
– Что правда?
– Про Лазаря.
– А что с ним?
– Он мертв? – почти выкрикнул он. – Ты ведь наш местный составитель некрологов, верно?
Значит, он знает, что я не Симона. С кем-то успел переговорить? Может, с Вашти?
– Танатолог, – поправил я его. Смерть как переходное состояние. Между философом и следователем большая разница. Исааку, конечно, было все равно. Я сказал ему все это и, конечно, сказал, что Лазарь мертв.
Его лицо сразу приобрело кислое выражение.
– А мир?
Я подтвердил его худшие опасения.
Он смотрел на меня, слушал внимательно и время от времени задавал вопросы, какие мы задаем обычно человеку, если надеемся, что он врет. Эй, парень, разрази меня гром, если я вру. Исаак это почувствовал. Он смотрел на восток, на спокойное течение Нила. Колыбель цивилизации – искусственной цивилизации ГВР, но цивилизации – была полна обычной дневной суетой, по берегам туда и сюда сновали тысячи людей.
Он горько вздохнул.
– Уничтожь мир, уничтожь другой, уничтожь уничтоженное, – произнес он.
Ничего подобного я не слышал раньше.
– Цитата из Суфия?
– Что ты здесь делаешь? – ответил он мне на это. – Тебе что, нечем заняться?
Все зависело от того, видел ли он Пейса.
– Послушай, – сказал он.
Евангелие от Исаака… "Однажды в жаркой пустыне один человек, стоя на четвереньках, раскапывал раскаленный песок. Мимо на верблюде проезжал его друг.
– Что ты делаешь? – спросил его друг.
– Я потерял золотую монету, – ответил человек.
– Тогда я помогу тебе.
Друг слезает с верблюда, и они принимаются просеивать песок в надежде, что в нем вот-вот блеснет золото. Долго в полном молчании они прилежно работали. Наконец, почесав в затылке, друг спросил:
– А ты помнишь, где в последний раз видел монету?
– Конечно помню, у себя дома..
– У себя дома? Тогда почему бы не поискать ее там?
– Потому что в моем доме темно, – ответил человек. – Как я найду ее там?"
– Ладно, – сказал я, – и что, черт возьми, все это значит?
– Сам догадайся, – посоветовал он и ушел. Никогда раньше мы с Исааком не разговаривали так долго. Пожалуй, это был не только самый длинный, но, возможно, и самый вежливый наш разговор.
Я слышал, что друзья – это наше зеркало. Не знаю, хорошо это или плохо, но нас привлекают люди, чья личность напоминает нам нас самих. То же и с врагами. Странные у меня зеркала в таком случае. Чем больше я вглядываюсь в них, тем больше мне кажется, что я живу в комнате смеха.
Последней в моем списке была Шампань. Пустая, высокомерная Шампань. Она приняла мой вызов и, как только я появился, принялась кричать на меня. Мне только этого и не хватало.
Я ничего не мог понять.
– Ну давай же, жми, а я буду дышать!
Что такое она несет? Она вцепилась в меня обеими руками, трясла, куда-то тянула.
– Он задыхается!
Позади нее с кушетки свешивалось безвольное тело, Тай с трудом дышал, глаза у него остекленели. В крови у него уже было слишком много углекислого газа. Нехватка
Шампань зажала ему нос и прижалась губами ко рту. Она вдувала воздух ему в легкие, а я нажимал на грудную клетку. Пятнадцать нажатий после каждого вдоха.
Ничего не изменилось.
– Респиратор, – тяжело дыша, потребовала она.
– У нас нет респиратора, – напомнил я.
Что бы мы ни делали, мы уже не могли ему помочь. Вот черт, он был слишком далеко, тело Тая в пяти тысячах миль от нас. Все равно что пытаться реанимировать голограмму. Спасать его, находясь в Ванкувере или Атланте, тогда как он был в Берлине. Он умер.
Шампань все пыталась помочь ему, делая искусственное дыхание. Это любовь, подумал я.
Она не могла принять реальность, с которой я уже смирился.
Тайлер! Черт возьми, Тайлер! Они убили его. Убили моего самого близкого друга, и я мог бы… может быть, я мог его спасти… если бы только знал как… но я не знал. И теперь он – прах, призрак, затухающее воспоминание. Я в этом виноват. Он помог мне научиться противостоять Маэстро, противостоять любимчикам… это он помог мне стать тем, чем я стал… это несомненно. Я же отплатил ему тем, что не мог принять Шампань, смеялся над ней, зная, что ему это неприятно. Хорошо, очень хорошо. Из-за чего он умер? Ради какой цели? Зачем? Разве есть хоть что-нибудь на свете, ради чего можно перекрыть кислород, поступавший в легкие хорошего человека, настоящего мужчины?
Мужчины? Пожалуй, еще ребенка. Мы все еще дети.
Бедняга Тай.
Я отошел. Я отвернулся.
Боль и необъяснимый гнев охватили меня, но по-прежнему мне было страшно. Мне казалось теперь, что я заперт не в клетке, а в зоопарке без решеток. Я должен отомстить за Тайлера. Но с чего начать? И где я должен буду остановиться?
Я просидел неподвижно около часа, не меньше. Я едва осознавал, что Шампань все еще пытается оживить Тайлера. Наконец она опустилась на пол рядом с ним и замерла. Долгие, долгие минуты я сидел и ничего не мог поделать с яростью, охватившей меня. Какой-то слабый звук привлек мое внимание. Скрипнула, открываясь, крышка почтового ящика.
Вероятно, разносчик виртуальной почты совершает очередной круг. Интересно, как сами умники из Гедехтниса относились к своему творению – виртуальной «макулатурной» почте? Из отверстия показался бесцветный указательный палец, но не для того, чтобы бросить почту. Он манил меня подойти поближе.
Я подошел, чтобы лучше рассмотреть.
С другой стороны двери я увидел Серого мальчика, я уже видел его раньше – один раз во сне и один раз наяву, но лишь долю секунды. В тот день, когда Мерк вдребезги разнес ГВР. Тогда я решил, что мне привиделось. Но вот он, совсем рядом, смотрит на меня, стоя на коленях, через щелочку почтового ящика.