Лабиринты рая
Шрифт:
Я не мог вспомнить это слово, оно начиналось на "Г". Гедехтнис. Скорее всего, это акроним. Каждая буква что-нибудь означает. Г – что-то, Е – что-то, из остального, кажется, получается нечто вроде «лекарства и усовершенствованные безвредные химические технологии».
Гедехтнис.
По-немецки значит «память».
Значит, я нахожусь в Дебрингеме, штат Мичиган. В моем родном городе. И вот я вспомнил длинные, ленивые дни, длиннохвостых змеев, раскрашенных под драконов. Я вспомнил, как научился плавать, а уже через несколько недель мог несколько раз перевернуться под водой. Я вспомнил
А сейчас немного истории. В начале двадцатого века, во времена дискриминации и сегрегации, Дебрингем был черным курортом, там любили проводить отпуск афроамериканцы. Первый черный американец, получивший степень доктора философии в Гарварде, У. И. Б. Дюбуа сказал о Дебрингеме следующее: «Чистая физическая красота, блеск воды и золотистого воздуха, изящество деревьев и цветущих кустов, пение птиц, неспешное движение солнца, луны и звезд – самое прекрасное, что я видел за двадцать лет. А если вы добавите к этому еще и товарищество – привлекательные сильные женщины и неглупые мужчины из Канады и Техаса, Калифорнии и Нью-Йорка, Огайо, Миссури и Иллинойса, все они – дети и внуки Эфиопии, все они горят желанием отдыхать и развлекаться, – вы поймете, что нет места лучше, чем Дебрингем».
Особое место. Мичиганский рай, так его называли.
Ночные клубы Дебрингема удостаивали своим посещением короли джаза. Луи Армстронг. Кэб Каллоуэй. Сара Воган. В течение многих лет там выступали такие замечательные исполнители, как Сэмми Дэвис Младший, Великолепная четверка, Арета Франклин и Билл Косби.
Но когда по Закону о гражданских правах белые курорты были открыты для черных, пришел конец Дебрингему. Зачем всегда проводить каникулы в северо-западном Мичигане, если можно отправиться, куда душа пожелает? Хот-Спрингз, Атлантик-Сити, Майами-Бич. В городок приезжало все меньше и меньше народу. Он распался. Как в свое время распался Кэтскилз, когда для евреев открыли другие курорты. Можете назвать это Великим законом непредсказуемых последствий – ничто не действует так разрушительно, как успех.
Уже через шестьдесят лет городок никак не связывали с джазом. Однако стали связывать с наукой. Все благодаря выдающемуся молекулярному биологу своего времени доктору Райане Карвер. В своих работах Карвер утверждала, что все живое связано между собой. Ее цикл статей «Семена» получил премию Пибоди, он был назван лучшей программой начала двадцать первого века. Когда она ушла в отставку и поселилась в Дебрингеме, вокруг нее образовалась целая община. Биологи, экологи, нео-трансценденталисты и их семьи – они съехались сюда, чтобы продолжить ее работу. Городок стал похож на вальденовскую Зеленую утопию. В противоположность все более технологичному миру этот анклав ученых-подвижников работал во благо сохранения окружающей среды и социальных изменений.
Значит, я живу в самом настоящем раю и не могу этим наслаждаться. А все потому, что эта дурацкая ГВР-школа забирала у меня большую часть моего сознания.
Через два квартала
– Спасибо, – сказал я.
– За что?
– За то, что вытащил меня оттуда.
– Здорово достало?
– Здорово.
– И меня тоже, – сказал он. – Клаустрофобия, понимаешь?
Я кивнул. Мне было это знакомо.
– Слишком много этих чертовых нулей и единиц, – жаловался он. – Проклятая ГВР.
– Кусок дерьма.
Мы чокнулись стаканами с водой. Изучили меню.
– Ты слышал про Лазаря?
Я подумал: «Ты имеешь в виду, что его убили?», но сказал:
– Что он закончил обучение?
– Похоже на то. Счастливый ублюдок.
– Забавно, я всегда думал, что будет какая-нибудь церемония.
– И я так думал, но оказалось, что нет. Его больше нет. Ушел в Гарвард.
У нашей академии было соглашение с Гарвардской медицинской школой о переводе студентов. Выпускников Дебрингема автоматически зачисляли в Гарвард со стипендией Гедехтниса. Очень неплохо, подумал я. Чтобы получить стипендию, требовалось лишь два года интернатуры в лаборатории Гедехтниса.
– Ты точно знаешь, что он в Гарварде?
– Маэ$тро сказал.
– А ты ему веришь?
Мерк многозначительно посмотрел на меня.
– В этом случае верю. А что, не нужно? Опасно. Если это я убил Лаза… Но все-таки я не остановился.
– Тебе не кажется странным, что он ничего не сказал нам? Просто исчез?
– Любимчик. Мы ему просто не нравимся.
– Правильно, но разве ему не хотелось утереть нам носы? Похвастаться, что он нас опередил?
– Возможно, – согласился Мерк. – Я не знаю. Не исключено, он считает, что он выше этого, как во всем остальном.
– Может быть.
– А что еще могло с ним случиться? – Он высунул язык и изобразил, что его душат.
– Ты прав, – ответил я. – Это глупость.
– Он получил то, что хотел. Скоро он станет доктором Лазарем, спаси нас, Господи, и сохрани. – Мерк отшвырнул свое меню. – Хэл, я больше не хочу этим заниматься. Я серьезно подумываю о том, чтобы сбежать.
– В самом деле?
– Родители убьют меня. Но все равно я хочу сбежать.
– И чем же ты займешься? Компьютерами?
Он отрицательно покачал головой.
– Нет, я хочу работать с детьми.
– Не могу себе это представить, – признался я.
– И я не могу, – согласился он. – Но все равно. Именно этого я хочу. Хочу их вдохновлять, понимаешь? Хочу стать для кого-то противоположностью Маэ$тро.
– Анти-Маэ$тро, – пошутил я.
– Для разнообразия делать все как надо.
– Возможно, я уйду с тобой.
– Черта с два, – сказал он. – Ты станешь врачом.
– Ты в этом уверен?
– Абсолютно!
– Почему?
Он усмехнулся.
– Потому что тебя восхищает смерть.
Да, но совсем по-другому, подумал я.
Между некрологией и танатологией большая разница. Сколько времени нужно, чтобы тело разложилось? Это некрология. Почему мы должны умереть? Это танатология. Меня интересует философия смерти (конец и начало, переход из одной формы существования в другую), а вовсе не болезненные подробности. Я не гробокопатель.