Лабиринт отражений
Шрифт:
Нельзя. Пока — нельзя.
— Вот, я тебе показала, как мы живём, — говорит Вика. — Интересно?
— Ничего, — говорю я. — Нормально.
— Ничего… — Вика достаёт из сумочки сигареты, щёлкает зажигалкой. — Нормально…
Мне не нравится, когда девушки курят. Даже в виртуальности.
— Вика, а чего ты ждала? Воплей — «какой ужас»? Я не ханжа. Восторгов? Тоже причин не нахожу.
Она мимолётно касается моей руки.
— Извини, Лёня. Я немного переживаю за девчонок. Понимаешь, ты — случайный клиент. Сваливал
Мы подъезжаем к «Трём поросятам». Народа сейчас немного. В виртуальности нет «часов пик» — поясное время стёрло это понятие. Но какие-то случайный приливы-отливы случаются. Вот сейчас, например, зал набит до отказа.
Проталкиваемся к стойке, я кричу бармену:
— Привет, Андрей!
— Привет-привет, — протягивая какому-то клиенту бокал с коктейлем говорит Андрей. — А ты кто такой?
Ух. Это и впрямь он, а не программа-бармен.
— Леонид, — говорю я.
Андрей морщит лоб. В этом теле он меня не видел, и перестраховывается.
— Мужик! — страшным шёпотом говорю я. — Ты чего? Опять налоги замучили? Рэкет файло спёр? Так скажи, найдём…
Андрей перегибается через стойку, вопит:
— А! Не признал! Вырос-то как! Мужчина!
Вика терпеливо мнётся рядом. Ей, кажется, не по себе.
Как и мне в зоне отдыха публичного дома.
— Тебе как обычно? — интересуется Андрей, тянет руку к бутылкам.
— Джин-тоник, один к одному, — усмехаюсь. — Я это, я. Только мы лучше над рекой посидим. В одиночестве.
Андрей слегка морщится и косится под стойку — там у него терминал.
— Все каналы забиты? — ужасаюсь я.
— Тебе один найдём, — решает Андрей. Протягивает руку, нажимает что-то. — Делов то на копейку… Как удачно! Обрыв связи, один канал освободился! Валяйте, только быстро!
Хватаю Вику за руку, тяну к двери в каменной стене ресторана. В тамбуре приказываю:
— Индивидуальное пространство для нас обоих. Никакого допуска.
— Принято, — шепчет потолок. — Никакого допуска. Вы — гости ресторана. «Три поросёнка» желают вам приятного отдыха.
— Как круто, — иронически говорит Вика. — А ты здесь постоянный клиент?
— Да.
Я не вдаюсь в мелкие детали, вроде той маленькой дайверской афёры, с розыском и осаживанием рэкетиров, спёрших у хозяина ресторана подлинные финансовые файлы. Если бы я не переубедил ту шайку недоученных хакеров, то Андрею пришлось бы очень крупно раскошеливаться. Либо рэкету, либо налоговой инспекции Диптауна. А так… всё обошлось миром, даже рэкетиры в итоге остались довольны. Тем, что так дёшево отделались.
Мы выходим в осень.
Вика на миг останавливается, осматриваясь. Подбирает с земли прелый лист, мнёт в пальцах. Касается коры дерева.
Я жду. Я тоже так топчусь, входя в новые виртуальные пространства. Я при этом, правда, ещё и из глубины выхожу, оцениваю
— Здорово, — говорит она. — Может быть, сам Карл Сигсгорд работал… Завидую.
— У тебя не хуже, — утешаю я, но Вика качает головой:
— Не во всём. У него потрясающее чувство меры. А я увлекаюсь…
Она по-детски пинает листья ногой, те вяло вспархивают и падают. Они уже своё отлетали.
— Пойдём, — я беру её за руку, веду к реке. Столик накрыт словно бы для банкета. На большом блюде — фирменная жареная свинина «По-поросячьи». Есть и мой любимый глинтвейн, и приличный набор вин.
Вика на стол не глядит, она стоит над обрывом, вглядываясь вдаль. Я становлюсь рядом. У противоположного берега поток полощет ветви поваленного дерева. Наверное, была буря. Это пространство тоже живое, как и Викины горы.
— Спасибо, — говорит Вика, и мне становится хорошо. Я думаю, что надо ещё показать ей морской берег, и кусочек старой Москвы, которые примыкают к ресторанчику. Но это тоже — потом. У нас ещё будет время, я уверен.
Иначе зачем всё?
— Знаешь, я очень редко выхожу из своего пространства, — говорит Вика. — Не знаю, почему.
Она колеблется, но продолжает:
— Наверное, боюсь увидеть тех, кто приходит к нам… увидеть их такими, какими они могут быть. Весёлыми, добрыми, славными людьми.
— Почему?
— Тогда получится, что все люди двулики. Мы ведь помойка, Леонид. Помойка, куда выкидывают всю дрянь, что скопилась в душе. Страх, агрессию, неудовлетворённые желания, презрение к самим себе. В твоём «Лабиринте», наверное, то же самое.
— Он не мой. Я там по делу.
— Тогда тебе легче. А к нам приходят сопляки, которым не терпится стать мужчинами, мужчины, которым надоело ими быть, затюканные подругами парни с желанием покуражиться… Порой приходят, пробуют все альбомы. Говорят: «Надо всё в жизни испытать».
Я опять сдерживаюсь и не спрашиваю, зачем она работает в «Забавах».
— Почему мы тянем за собой в будущее самое худшее, что в нас есть? — говорит Вика.
— Потому, что оно есть. И никуда не деться. Представь, что вокруг — джентльмены в смокингах, дамы в вечерних туалетах, все говорят умные красивые слова, вежливы и культурны…
Вика тихо смеётся:
— Не верю.
— Я тоже. Любое изменение общества — техническое, социальное или комплексное — как глубина, никоим образом не меняло индивидуальной морали. Постулировалось всё, что угодно — от презрения к холопам до равенства и братства, от аскетизма до вседозволенности. Но выбор всегда совершался индивидуально. Глупо считать, что виртуальность сделала людей хуже, чем они есть. Смешно надеяться, что она сделает их лучше. Нам дали инструмент, а будем мы им строить или разбивать черепа — зависит от нас.